Михаил Смирнов: «Люблю то, что горит, а не то, что мудрит»

Фев 20, 2015

Михаил Смирнов: «Люблю то, что горит, а не то, что мудрит»

На детях гениев природа отдыхает не всегда. Бывает, что уж лучше бы отдохнула, но – случай с Михаилом Смирновым, по счастью, не таков. Старший (от первого, недолгого брака) сын Ивана Николаевича Смирнова, гениального гитариста и композитора, он, к своим 36-ти годам, как музыкант много чего классного сотворить успел. Плюс толково излагает мысли о сделанном – и о музыке вообще. 

Только скромен не по чину: знатоки и коллеги ставят Михаила высоко, куда выше, чем он сам. В разговоре не умеет себя выпячивать. О сокровенном почти всегда говорит с оговоркой «возможно, не прав…». А вот автор этих строк, напротив, убежден: текст беседы с Михаилом надо начать с интимного, с сокровенного. Смирновы – род, давший России сотни православных священнослужителей (самый известный сегодня – протоиерей Димитрий, старший брат Ивана, весьма публичная личность). Оттого и первый вопрос Михаилу Ивановичу:


– Воцерковлен?

– Да. Это совсем интимное… хотя нет, я этого не стесняюсь: у каждого к православной церкви своё отношение, но лично я её люблю. Поведение моё, как христианина, оставляет желать много лучшего, но у меня есть духовник, любимые храм и приход… маячок такой. И в важные для себя моменты, я всегда – туда…Но это, опять же, личное…

Я вырос в этом. Родился в Москве, на Ленинском, известный 25-й роддом имени Ферсмана. Но первые в памяти впечатления: конец 70-х, мне лет пять, деревня Собино под городом Кольчугино Владимирской области, православная община. Это был такой социальный эксперимент, проводившийся моими родными: отец Димитрий с бабушкой, Людмилой Александровной, организовали своих друзей с семьями, и все купили дома в Собино – создать там православную коммуну. Мама отдавала меня туда, как в воскресную школу – только не на день, а на всё лето. А там деревня русская, еще живая, с милыми обычаями… папа, который всё время на гитаре играл в своей избушке на кухне, и фотография Солженицына на стене, а рядом фото Джона Леннона с Йоко, и отец Димитрий, тогда еще молодой, приезжает, причащает, исповедует, литургия Преждеосвященных Даров, причастие для всех детей… как бы обязательное – но не насильное: хочешь – ходи, не хочешь – не ходи. И все – не один я, там братья-сестры мои были, другие дети – ходили. Потому что звали без нажима… особенно, если сравнить это со школой, с её муштрой.

И всё это было вместе, а помнится – как единое целое. Как лучшее время в детстве. Очень на меня повлиявшее.

– Мама всё это…

– Одобряла. Она ведь по своим гражданским качествам в первую очередь не советская. И, видимо, нашу общину воспринимала как жизнь и несоветскую, и настоящую, но без фанатизма. У нас в семье всегда было так: мы, мол – другие. Обособленные. Без показного протеста: не воевали с режимом, не голосовали, защищать или брать Белый Дом не ходили. Но знаем и любим настоящую диссидентскую среду: бабушка и дедушка были окружены людьми, которые сидели при Сталине, но не выпячивали это – напротив, юродство некое в них было… очень правильное.

– Название твоего рекорд-лейбла «Терирем» (точнее, «TeRIRem productions», независимый лейбл звукозаписи, основанный Михаилом в 2004-ом. – АВ.) – родом из всего этого?

– Да. Терирем – слово типа «ту-ру-ру», набор слогов для пения. Святой преподобный Иоанн Кукузель, великий музыкант и педагог, записал териремами пение ангельского хора, услышанное им в откровении. По другой версии: составил териремы в подражание пению цикад, памятуя, что «всякое дыхание да хвалит Господа»… Отсюда и логотип TeRIRem’a – кузнечик, русский вариант цикады.

– Не слишком ли дерзкое название для лейбла – «ангельское пение»?

– Нет. Я ведь на него благословение получил.

Для справки: два последних на сей день альбома от «TeRIRem productions» – «ART CEILIDH / CEILIDOSCOPE: BEING EUROPEAN 2006» и «Гусли Русские, 2004 (концерт в Центральном Доме Художника)».
Ещё был проект «Кельтомания», рожденный Михаилом в конце 90-х. Тогда и появилась этно-рок группа ART CEILIDH (Арт Кейли) – Смирнов создал её в тандеме с Сергеем Клевенским. Музыка ART CEILIDH, без ложной скромности, стала событием в культурной (но не в «поп-культурной») жизни страны – от неё и запляшем дальше.


– Отец как на «Кельтоманию» среагировал? Ведь ты к тому времени вовсю играл в его квартете.

– Тогда квартета ещё не было. Мы делали всё вдвоём. Поэтому поначалу взревновал. Болело у него, что у меня возник свой контекст, движение музыкальное… «Что ты ерундой занимаешься, что ты в кельтском понимаешь!..» Сначала это пугало и обижало. А потом я определил такое, как нормальную, естественную ревность – и мне полегчало. Хотя папа никогда не признается, что это была ревность… хотя было так не неё похоже! (Смеется.)

Но когда вышел «CEILIDOSCOPE…», он эту пластинку сразу полюбил, всегда всем советует. Помню, говорит: «Вот её я бы любому порекомендовал!» – «А ты думал, Мишка не сделает, что ли!» (Смеется и – сразу, серьезно). Мы в «Арт Кейли» ведь никогда не играли традицию. Играем исключительно своё. Конечно, мы любили и до сих пор любим кельтскую музыку, но в первую очередь за то, что это музыка, а не за то, что она кельтская.

Мы сходу отгородились от «кельтанутых»… после многие фаны нас за это невзлюбили. А мы сразу попытались обособиться. Потому сошлись на названии «Кельтомания», где «-мания» – с иронией… ведь в ту пору, например, у «толкинутых» диски выходили с названиями типа «Три Дара богини Дану»… если кто помнит… Хотя название нашей группы, каюсь, дань моде того времени.

– Могли бы для пущей ясности назвать проект «Кельтофрения»…

– Думаю, было бы слишком. Тем более что нормальные люди эту иронию восприняли правильно.

– Благодаря композициям «Арт Кейли» в твоих сетевых досье написано, что ты еще и поэт…

– Точнее было бы: «не вполне поэт». Всё, чем занимаюсь, объединяют слова «не вполне…». Не вполне перкуссионист, не вполне аккордеонист, не вполне поэт. Я не пишу стихи – сразу песни: музыку и текст как единое целое. Приходит идея – и я беру на себя смелость переместить её в песню… без оглядки на определения, какие после мне дадут. А тексты песен… я их «в контакте» выложил, могу дать ссылку, если кому интересно. Они все на английском… по-кельтски я не осмелился. Для меня естественно писать тексты на английском. Я начал заниматься языком тогда же, когда и музыкой – в 5 лет. Потом была английская спецшкола и музыка «Битлз». Герои «русского рока» никогда меня не вдохновляли, более того – пугали, поэтому на русском не пишу принципиально. Если ты поёшь по-русски свои песни, то ты либо бард, либо из «наших», за некоторым исключением. Я ни к тем, ни к другим не отношусь.

А к «кельтской теме» относился и отношусь осторожно, без пафоса. Мы же в неё на волне некоей моды попали, выделились на общем фолковом фоне, как сейчас думаю, необычными солирующими инструментами: у Клевенского – его духовые, в частности волынка, low whistle, tin whistle (традиционные ирландские духовые – АВ.), а у меня – аккордеон. Ну, нас и определили в эту компанию.

– Давай тогда встык про другой твой проект – тоже в своё время нашумевший. Про «Гусли Русские».

– У меня, кроме «Кельтомании», только «Гусли…» и есть из такого рода дел. В обоих случаях была четкая идея и четкое понимание, что делать. Поэтому был смысл заняться.

Идея «Гуслей…» родилась после концерта в рамках проекта «Все племена». В нём много кто принял участие: и мадагаскарская группа, и «кельты» – и гусляр Юра Стрельников. Эффект, который он произвел на зал – пришедший на «кельтское»! – был ошеломляющим. Людей накрыло, меня в том числе. И я подумал: ага, надо над этим работать! Просто уж очень просился инструмент из архаики в новое музыкальное пространство.

Дико захотелось сделать такое, нашлись люди, которые поддержали – проект состоялся. В нем действительно для гуслей открылось новое пространство, поле для экспериментов, но… дальше разовой акции не пошло.

– Почему?

– Сразу после презентации проекта понял: собрать на одной сцене Сергея Старостина, Анжелу Манукян, отца, Клевенского и гусляров – было чудом. Также понял, что продвигать гусляров одних, без названных мэтров – нельзя. Наличие «имён» задало «вертикаль» музыкальному пространству: «имена» не просто играли с гуслярами, а соучаствовали, углубляли тему, давали ориентир, куда плыть дальше, куда гуслям развиваться. Они здорово задали вектор: пластинка «Гусли Русские» пошла в народ, в среде гусляров что-то сдвинулось. И тут надо было поддержать, подкрепить. Но это оказалось невозможным. Потому что, повторяю: зазвать в «Гусли» корифеев было разовым чудом… Все они, увы, разобщены… я о тех, кто любимы: об отце, Старостине, Андрее Котове, Клевенском, Инне Желанной. Все друг друга знают, при встрече жмут руки: «Ну, как ты?» – «А ты как?»… Но общности – как, скажем, в рок-культуре 70-х или в трип-хопе сегодняшнем – ее нет, у каждого свои дела.

Жизнь немного, но ощутимо порознь. И собрать их еще раз вместе ради какой-то идеи – уже никак. Это я без обиды, это жизнь, ничего не поделаешь. А без их поддержки гуслярам из своего контекста вырваться тоже никак. Ну, сделали с ними неформатный проект… и что? Контекст у гуслей остался старым: те же музыкальные школы, а потом «калинка-малинка», кокошники, косоворотки, красные сапожки – вся эта «клюква». И куда от неё деться? Ведь если, допустим, заказывают цыган, они должны быть с медведями, с семиструнной, цыганки в цветастых юбках, все такое. То же с гуслярами: если на свадьбу в Коломенском зовут гусляра, то лишь ради того, чтобы он сыграл-спел формат… распотешил, чтоб водка легче пилась… деньги именно за это платят. Гусляры такое называют «калымом». И рады бы от него бежать, да жизнь обратно тянет.

Я не в осуждение… Если бы был гусляром – может, с риском для психики еще раз поволок бы эту затею. А так… Бороться с устоями в одиночку или малой группой – невозможно…В общем, в «Гуслях…» я добился, чего хотел, получил творческое удовлетворение. Если бы и дальше поддержали, можно было развернуться. А так…

 

Так – значит, так. Тем более, что у Михаила сейчас и в «Арт Кейли» дел хватает – и в «Квартете Ивана Смирнова», под отцовской рукой. А отец у Михаила – гений бесспорный и бескомпромиссный. С такими срабатываться, бывает, мука. Будь ты хоть трижды сын.

– Иван Николаевич тебя в свою музыку вводил постепенно? Или: «бросил в воду – и ты всплыл и поплыл»?

– Абсолютно так. Посадил рядом – не спрашивая, согласен я или нет, ничего, кроме «Надо играть» не сказал, и – вперёд! Я даже испугаться не успел. Уже после пришло: где это я! что это я! Иван: «Да брось ты! Главное, здесь играй так, а здесь так. Делай, что надо, остальное поймёшь в процессе». Было как на фронте: уцелеешь – всё поймешь, а пока воюй, как приказано.

– Стоп. Ты вместо «отец» сказал «Иван»

– Я его так в глаза зову – несмотря на то, что он мой папа. Сказать «папа» можно в случаях: «Папа, много не пей», «Папа, не приходи поздно». А в прочем для нас «Иван» легче. Да, мы сын с отцом, но мы еще и коллеги.

– Вернемся к тому, что он тебя «в воду бросил».

– Это тоже нормально. Он ведь ко мне всегда относился доверительно – и когда я был ребенком, и когда чуть старше. Прихожу к нему в гости, он: «Давай тебе сыграю. Скажешь, что нравится, что нет…» Внимал, потом обсуждали, я даже советы какие-то давал. А он слушал, хоть я был всего-то студентом. Мы же одной крови. Поэтому в музыкальном деле как-то сразу нашли общий язык.

С моим младшим братом Иваном то же самое было: Иван-младший в 17 лет научился играть на гитаре – и отец сразу посадил его в «Квартет…»: играй! Так же без уговоров и без проблем. Которых, слава Богу, не было и нет. Хотя сейчас общаемся большей частью на концертах: у каждого свой круг, своя семья.

– Как относишься к тому, что отца твоего многие почитают гением?

– Правильно делают. Он ведь в музыке вскрыл такое! Мне его вещи всегда нравились не потому, что он папа, а потому что они прекрасны… одно «Долгое озеро» чего стоит! И ещё всегда нравилось, что подача-то игры у него – чисто западная. Он же вырос на английской рок-музыке, и рука у него, звукоизвлечение – оттуда. При этом содержание музыки, отношение к ней – абсолютно русские. Это сочетание – оно колоссально. Я это говорю, к тому, что можно – и нужно! – русскую музыку подавать так, как, в частности, Иван это делает.

Он выработал это, бесконечно с этим самым экспериментируя. Потому что впитал любовь к эксперименту в музыке с юности. Потом уже Пако де Люсия на него повлиял, Маклафлин…

– Эл Ди Меола?

– Ди Меола – нет. Он…. как-то холодноват, всё больше от ума. Хотя, помню, в той деревне, где я маленьким лето проводил, Иван сидел в избушке на кухне и «снимал» «Friday Night In San Francisco», великий альбом их трио… это было так здорово! Но при всем уважении к Ди Меоле… мы с ним играли в общем концерте, он, конечно, мастер каких поискать, но по отношению к музыке, ко всему – другой. Не «чужой» – «другой». Особенно по сравнению с Пако де Люсия, который всегда грел: посмотришь на него – и на душе хорошо. Он перед концертом пьёт по целой кофейной машине, ничего не ест… весь погружен в себя… орёл!

– Раз пошли великие имена… твоему отцу, поди, только ленивый не говорит о внешнем сходстве с Джеггером. Ивана Николаевича это достаёт?

– Сначала раздражало, потом свыкся. Его вообще в Лос-Анджелесе… в 2000-м, кажется… толпа туристов приняла за Джеггера, налетела с просьбой об автографе. Он, разумеется: сорри, я – не он! Не верят! Он и так, и этак – без толку! Вцепились, увязались, еле отбился!

– Да-а… лихой случай! Но вернемся в Россию: кого из русской провинции – или ближнего зарубежья – лично ты посоветовал бы слушать?

– В Белоруссии есть прекрасная группа «Троица». В Петрозаводске – Саша Леонов с группой «ВаТаГа», очень их люблю. Но – честно, с рукой на сердце – в этом смысле все-таки больше люблю то, что происходит в Европе. Ведь лично для меня всегда был ориентиром Алан Стивелл с его бретонской арфой. Он, по сути, родил world-music – до него этого понятия не было. Он целый мир этим новым звучанием наполнил… не человек, а подарок Божий. Еще кто? Пако де Люсия – он взорвал фламенко, вывел его в космос. Балканам, конечно, поклон – македонке Эсме Редзеповой. Впрочем, эти имена уже настолько новая классика, новая традиция, что неудобно называть.

Люблю The Kinks, люблю The Who, английскую музыку конца 60-х, а вот к «прогрессиву» любви как-то нет. Люблю то, что горит, а не то, что мудрит. «Sex Pistols» люблю – зная, что у них всё вычислено и сконструировано… но нерв их! Мне, если можно так сказать, в музыке больше нравится юродство, а не позёрство и проповедничество… И, конечно, «Битлз» люблю, в них надуманности нисколько – напротив: естественно – всё. Абсолют. Как Пушкин, которого мы любим за то, что говорим на его языке, того не ведая. Так и с «Битлз» – музыканты творят на их музыке…

 

Стоп. Если сюда разговор загнуть, у читателя от имен, раскрученных на весь толковый мир, в глазах зарябит. Давайте-ка о Михаиле Смирнове и предметней. Или – уж как пойдет, но – ближе к Михаилу.

 

– Есть мечта? Конкретная идея, которую мечтаешь воплотить?

– Так у меня всегда без заоблачных целей. Наоборот, всё конкретно. Новых идей общественного калибра, как у «Гуслей Русских», пока не бродит. Есть чисто своя, личная – в рамках, как ни странно, «Арт Кейли». Как бы ее объяснить?.. понимаешь, та русская музыка, что сейчас в чести у высоколобой публики… нео-фолк, как бы – тот, что не в кокошниках, а в процессе поиска… он – лично на меня! – уже немного тоску наводит. Поэтому есть идея сделать русскую хороводную музыку с элементами западной аранжировки. Не «данс», не дискотечный вариант, как, например, «Иван Купала». А инструментальную русскую музыку без намеков на «ай-лю-ли», которого давно уже нет, на мой взгляд… Грубо говоря, аранжировать, например, хороводные песни по западным канонам. Как это делают такие группы, как Berroguetto в Галисии или Ar Re Yaouank в Бретани, со своей традицией.

Мы же в «Арт Кейли» долго занимались европейской музыкой: начали с «ирландщины», прошли балканскую тему – в итоге показали, что есть свой вкус и своеобразное видение народной музыки.
Пора общаться с чисто русским материалом. Да, хороводная музыка строга: в ней мистическое начало, с которым не сильно-то поимпровизируешь. Но она не обособлена – хороводы во всем мире водят. И если человек знаком с современной европейской фолк и этно-музыкой, он поймет, что я имею в виду. Не будучи лубком, архаикой, русская музыка может звучать без «наворотов», доходчиво и современно, а главное не по-советски. (Выдыхает.) Детальней уже трудно сказать.

– Прости великодушно, но всё это теория. Конкретно что-то есть?

– Одна вещь. В контексте «Арт Кейли», уже аранжирована, называется «Дрёма». В основе русская хороводная песня. Но мы намеренно ее не поем, а делаем инструментальную версию. Будто западноевропейская группа сделала аранжировку русской народной песни – именно этого хочу добиться и, может, альбом даже записать.

Вещь пока не записана, пока в репетиционном варианте. Но уже как бы росток. Что вырастет, не знаю. Может, получится, а, может: я грежу одно, а восприниматься будет иначе. Но все равно вещь будет сведена, показана, а там будь что будет. Сделаю, как умею, не спеша… Я о ней с Клёпой (Клевенским – АВ.) говорил – он: «За чем дело стало! Делай!» Серега вообще в проектах очень смелый – скажем, берёт с Таей Краснопевцевой с Сергеем Филатовым какой-нибудь традиционный материал – и вперёд, ничтоже сумняшеся. Я так не могу, другое воспитание. О чём открыто говорю Сереге – он в ответ: «Ну, ладно, ладно, тебе видней…» Может, Серега не одобрит, что я это огласил…

– Если позволишь, дальше – о тебе, как об авторе музыке для кино. На твоем сайте об этом хорошо написано – поэтому вопрос простой: можешь что-нибудь добавить из прямо сегодня?

– Вряд ли. Могу только еще раз акценты расставить. Музыка для кино – абсолютно другой мир. И у всех моих работ там общее только одно: «для кино». Что ещё добавить? Понимаешь, делая музыку для кино, надо вдохновляться образами, какие в нём есть – и полюбить их, даже если это сериал про ментов. Не сможешь – лучше сходу отказаться… И ещё: если вдруг сложилась команда – продюсер-режиссер-композитор – если у них психологическая и творческая совместимость, всё получится. Иначе пойдут бесконечные слушания: «Давайте не так, а вот так…». Пойдёт процесс, где творчество в муках не рождается – рождаются только муки. Бывает, спасает, что встаешь на позицию оппонента, предлагаешь «от него». Но чаще в итоге говоришь: «Простите, можно дальше без меня?». И это предложение принимается почти всегда.

И всё равно: музыка для кино – очень другое пространство, которое люблю, считаю благодатным. Есть «картинка», есть ты – и всё, работай! А когда при этом тебе доверяют – вообще наслаждение!

– Можно ты еще раз вспомнишь добрым словом актера, который тебя в это пространство привел?

– Сергея Маховикова? Конечно! Моя работа для кино – с его лёгкой руки. Он в 1996-ом записывал диск своих песен. Хотел, чтобы они звучали определённым образом, по ходу ходил на наши концерты. В итоге сказал мне: аранжируй – и как хочешь! А, приняв работу, сказал: «Раз ты смог такую аранжировку сделать – сможешь и для кино писать!» (Конкретно: для триллера «Змеиный источник», режиссёр Николай Лебедев. – АВ.) Хотя тогда был период для русского кино дико страшный. И надо отдать должное киношникам, которые тогда мою музыку взяли.

Музыка для кино – это ведь единственная работа, приносящая достойный заработок: благодаря ей свожу концы с концами. А гонорары за концерты – они, так сказать, на мороженое. И не на брикет, а на эскимо на палочке. Опять же без обиды. Просто окружающая реальность такая.

– К слову, она – окружающая реальность – называет тебя мультиинтрументалистом. Согласен?

– Это не совсем ко мне вопрос. Скорее, к Клевенскому.

– Повторю за ним: тебе виднее. У него, ты ведь знаешь, есть теория мультиинстументализма: живая, не-академическая музыка – огромное пространство с «коридорами». И чтобы правильно заполнить его своим звуком, музыкант обязан выучиться «ходить по коридорам», как по компьютерной бродилке: где-то пробежать, где-то прыгнуть, где-то проползти. В смысле: каждому «коридору» – свой звук от музыканта. Так?

– Да. В этом смысле любой музыкант – если он музыкант – мультиинструменталист. Неважно, что никто не называет этим термином, скажем, МакКартни. Но никто ведь и не скажет, что он только бас-гитарист – он может играть на всём. Или Йен Андерсон – не только флейтист, так? Так. И это нормально.

А если конкретно обо мне… Ну да, люди, видящие меня в «Квартете Ивана Смирнова» и в «АртКейли», думают: он и на клавишах, и на ударных, и на аккордеоне, и всё сложно, но при этом уверенно мочит – всё умеет!.. На самом деле, это выросло из простого: Ивану было по фигу, сложно или несложно: «Надо, чтобы ты играл здесь на аккордеоне. А здесь на перкуссии. Сможешь?» – «Как я смогу-то?» – «Не важно, “как”. Главное, чтобы смог. Это нужно: не брать же аккордеониста или перкуссиониста со стороны – это ж бред!» Ну, думаю, ладно: надо – так смогу.

Поначалу боялся: придет на концерт какой-нибудь супербарабанщик, а потом подойдёт и навтыкает мне – что тогда сказать? «Иван приказал, вот я и играю», прятаться за могучей спиной? Нет, не годится.

Поэтому поневоле пришлось стать мультиинструменталистом. Музыка того требовала, не только Иван. А потом я полюбил аккордеон… хотя аккордеонист я неполноценный, праворукий. В две руки могу сыграть только элементарное… но «две руки» – уже другой жанр, не мой. То есть я – мультиинструменталист поневоле, где-то играющий «на трёх струнах». Потому что в этом «где-то» мне больше трёх струн пока не надо.

 

По идее (она была: разговор не «с музыкантом», а «о музыканте»), главное, опорное обговорено. Но большей частью как-то о музыке, о «высоком». Поэтому на коду два вопроса о земном.

 

– Страстишка какая-нибудь есть?

– (Через паузу.) Нет. (Пауза.) Есть. Музыку всё время слушаю. Жену достал –она: ну можно хоть минуту без этого!.. Когда появился айпод, возможность послушать всё, что хотел – ушел с головой. Иван вот вообще не слушает музыку – только по делу, специально. А у меня она в ушах всегда… не как страстишка – как страсть, наверное. Я, может, и музыкант, потому что меломан… а, может, наоборот. Хотя, наверное, страсть эта – чисто профессиональная. То есть, не считается.

– А с напитками как?

– Виски люблю. Любимый напиток, где-то даже разбираюсь. Но перебора с ним избегаю. Это как раз к вопросу о праведности: было время… всякое в жизни бывает… не совсем это изжито. Но хорошим такое не считаю. Поэтому всячески стараюсь меру держать.

 

Земной он, Михаил Смирнов, земной. Дышит тем же, что и мы. Только выдыхает по-особенному. При этом вбирает и от России, и от Запада.

Мысль: некогда христианство разошлось на две церкви, две культуры, но тяга к единству осталась. Кто знает: может, Михаил Смирнов в «Арт Кейли» и «Квартете…» отца этим восстановлением единства и занимается?
Впрочем, Господу видней.
А Михаилу – спасибо за беседу.

Записал Дмитрий Филатов, 

фото: Александр Стернин

 

 



Оставить комментарий