«Гитара – женщина, и я хотел её обнять…»

Июл 23, 2012

«Гитара – женщина, и я хотел её обнять…»

Недавно Фонду «АртБит» выпало сразу две больших удачи – знаменитый (точнее – легендарный) джазовый гитарист Алексей Алексеевич Кузнецов дал согласие на: 1) выпуск его альбома на рекорд-лейбле «ArtBeat»; 2) интервью для сайта Фонда. С альбомом, надеемся, все будет хорошо, а вот интервью не сложилось. Вместо него получился неспешный, незаконченный, очень живой мемуар Кузнецова. Сокращать его, втискивать в формат интервью, рука не поднялась. По взаимному согласию с маэстро, решили публиковать его частями, с продолжением.

Итак, часть первая, начальная.

*  *  *

­– Можно мы начнем с того, что сильно открутим время назад?

– Ну давайте, попробуем.

Ваше первое отчетливое детское воспоминание?

– Связанное с гитарой?

Да нет, любое.

(Задумывается). Скорее всего, это квартира, где я жил маленьким Алёшей в семье из трех человек: папа, мама и я. Улица Новобасманная, дом 10, квартира 15. Тринадцать семей, огромный, жутко длинный жёлтый коридор, по нему ходили, общались… и, конечно, натирали его каждую неделю мастикой. Я, хоть и маленький, помогал натирать, у меня терочка была. И запах мастики очень нравился. Комната – третья слева от входа в квартиру, 21 метр на троих. Табличек с номерами на дверях комнат не было, зато была куча звонков на двери квартиры; третья кнопка сверху – наша, «Кузнецовы». А сам дом – громадной буквой П, одной стороной он шел по Новобасманной, после заворачивал углом и шел вдоль железной дороги, и еще раз поворачивал налево. Изнутри дом казался круглым, в середине была громадная гора угля для котельной. Это и был наш двор – с горой угля, вокруг которой мы гуляли, катались на велосипедах…

Какой марки был велосипед?

– Ой, первый свой я уже и не вспомню! Но когда был постарше, лет в 10-11, помню, папа купил мне немецкий велосипед «Диамант». Их завезли в Советский Союз на продажу, замечательный велосипед, дикая редкость! Красивый, блестящий, с широкими шинами, пружинами, звонком, резиновыми ручками, жёлтым кожаным седлом – настоящий дорожный!.. Катался на нем, катался – и однажды врезался в стену. Сам не покалечился, но переднее колесо смял, папа жутко ругался, но потом мы всё поправили… Сейчас у меня велосипеда нет – разве что в деревне, старый ХВЗ, харьковского завода. Но кататься очень люблю и мечтаю купить такой, как «Диамант». Захожу в магазин: «Есть с таким-то кожаным седлом?» –  «Нет, таких уже не делают». В общем, сколько ни присматриваюсь, даже похожего на «Диамант» не видел.

А первое воспоминание, связанное с музыкой?

– Джаз в Саду имени Баумана, который рядом с домом. Это уже школьные годы, класс шестой-седьмой. Нас в 6-м классе объединили с девочками, это было (улыбается) приятно. И мы вместе с ними приходили в Сад, где была замечательная танцплощадка – там я и услышал впервые танцевальную музыку а-ля джаз. Еще там был Летний театр, куда я прибегал на все джазовые концерты – в основном, оркестровые. Хорошо помню оркестры Олега Лундстрем и Бориса Рейнского и другие околоджазовые эстрадные программы. Вход был за деньги, стоял контролер, но мы придумали схему, по которой уже прошедший передавал свой билет назад, и по нему проходили еще не раз. А когда ты уже внутри, на концерте, видишь инструменты, пульты… да-а-а, это было здорово! первое зрелищное восприятие западной музыки, видение ее вживую!..

Потом, если продолжать о музыке, мой папа, Алексей Кузнецов-старший (на фото справа  музыкант, чья известность была не меньше, чем будет у сына, первый, по сути, советский джазовый гитарист, играл в Госджазе СССР п/у В.Н.Кнушевицкого. – Ред.), устроил меня в самодеятельный оркестр Института внешней торговли, который находился недалеко от дома, на улице Лукьянова.

 «Потом» это когда?

– (Задумывается.) Школу я закончил в 58-ом – значит, это примерно 56-й год,  самодеятельный биг-бэнд, руководитель, если не путаю, по фамилии Галицкий, он на трубе играл. Там я чуть-чуть прикоснулся к гитаре – в ритм-секции, где нужно было играть «по буквам»… или, как я их сейчас называю, «золотые четверти» (с чувством), люблю я эти «золотые четверти»! (Смеется.)

Как жалко, что, кроме меня, вас сейчас никто не видит!

(Отсмеявшись.) В общем, в этой ритм-секции я впервые чуть-чуть поиграл гитарные партии…

На своей гитаре?

– Да, уже на своей, которую папа разрешил выносить из дома. Это был не тот «Гибсон» 1911 года, про который я всегда рассказываю (подробнее о нем – во многих интервью Кузнецова, здесь же мы через эти подробности перескочили – Ред.), а отцовский инструмент чешского производства…

Точнее, чехословацкого.

- Да, да, да! Чехословацкого! Именно так и говорили… Так вот, это был такой невзрачный инструмент, светло-желтый, с эфами… марку не помню, но у меня фотография есть, и там на головке грифа, по-моему, марка написана… А потом я познакомился с Юрой Канцебовским, который жил в соседнем подъезде, с другом на всю жизнь, которого я вспоминаю при каждом удобном случае. Он был кларнетист и саксофонист, его уже нет, а похоронен Юра, что интересно, в Красково, где я сейчас живу… (Пауза.) Так вот, познакомились мы – и он говорит: «Что ты ходишь в Внешторг! Давай в Институт химического машиностроения!». Институт этот рядом был, на Старобасманной. «Там, – говорит Юра, – у Бориса Семёновича Фиготина оркестр! Володя Куль на рояле, Саша Зворыкин на контрабасе, Гена Михайлов на аккордеоне!..» (Пауза.) Гены уже нет, Зворыкина тоже, а Володя Куль жив, часто созваниваемся, даже недавно играли вместе… (Пауза.) В общем, пришел я в Химмаш, в оркестр – не как гитарист, а просто послушать, пообщаться. А в это время меня тянуло к ударным инструментам, тянуло на ритм. Думал, что если у музыканта с ритмом все в порядке, то и все остальное в порядке будет. Уже тогда, можно сказать, понимал, что «ритм-гармония-мелодия» – основа, без них никуда. Плюс наслушался ударных установок в оркестрах Олега Лундстрема, Бориса  Ренского, Эдди Рознера – и вызрела мысль: надо купить барабаны и поиграть на них. Гитара-то уже есть, вот она рядом. Познакомился с Фиготиным, посмотрел его оркестр, в антракте даже посидел на барабанах, попробовал тарелочку, как звучит: там-там-та-да-там!..

 Технику «на глаз» снимали?

– Да, все брал на глаз, никто мне не преподавал. Просто смотрел, кто как играет, брал палочку – и делал! Меня это так захватило, что я даже выпросил у оркестра домой на выходные большой барабан, малый барабан и тарелку! (Смеется.) После чего последовало решение купить себе настоящую установку. А она стоила безумных денег, да ещё её надо было найти!

И вот, ближе к окончанию школы, в 57-ом году, через Юру Канцебовского, через Владислава Грачёва (на фото слева. – Ред.), он руководил тогда диксилендом, где я даже пару раз поиграл на ударных, у меня фото есть!.. через «биржу» в Третьяковском проезде, где я увидел Лукьянова, Гараняна, Лёшу Козлова, которые уже тогда были ого-го!… короче, через все это я познакомился с барабанщиком Рустемом Гаруновичем Тазиевым, который предложил мне купить его установку. За, как сейчас помню, 1200 рублей.. Я тут же за деньгами к папе, потом в ресторан, где играл Тазиев, посмотреть установку. Смотрю: барабаны какие-то самодельные, среди деталей – крючки от штанов, вместо кожи впереди клеёнка, вся установка – складная, собирается в мешок. Купил, принёс в мешке домой, в наши 21 квадратный метр. Расставил, пластиночку поставил – и под неё: т?дам-тад?дам!..

И тут входит отец?

Да. Входит и говорит: «Ну мы-то с мамой потерпим, а соседи?». – «Так я, – говорю, – буду по-тихому, только чтобы ритм держать».

К слову, недавно от одного барабанщика услышал, что игра дома учит играть тихо. Громко, мол, играть всякий сможет, а тихо – это отдельная наука!

– Да, есть такое. Схожая ситуация была с легендой джаза Уэсом Монтгомери – он у себя на кухне учился играть медиатором, на что ему супруга: «Слишком громко!» И он стал играть большим пальцем, по-тихому, чего до него никто не делал… Так вот, принес я домой установку – и сразу же захотелось найти интересные записи. Узнал, что в ГУМе в 8 утра «выбрасывают» пластинки: «Amiga», «Suprafon», «Balkanton» и другие интересные джазовые издания. Иржи Прохазка, Карел Влах, Густав Бром, немцы какие-то… К 8 утра у папы денег выпрошу – и вперёд в ГУМ! Покупал сразу несколько пластинок, под них занимался ритмом и был на высоте!.. (Пауза.) Хотя, по сути, нигде больше постоянно не играл, но! Играя на барабанах дома, мне захотелось одновременно попробовать поиграть на гитаре – но не в оркестре, а в коллективе, где народу поменьше. А в школе, в моем классе, был Игорь Вольнов, который умел играть на малом барабане – только на нем, щеточками – и два аккордеониста: Виктор Балабайкин и Адик Фоминский. У Адика был какой-то древний трофейный аккордеон, «полный», «большой», а у Виктора – немецкий «Hohner»-три четверти и малый барабан, который не пойми откуда взялся, потому что тогда в Союзе на всю страну была одна модель, ленинградская, вся деревянная, но все барабанщики мечтали ее приобрести! Одним из первых, кстати, ее купил мой друг, барабанщик Роберт Саналовский, сейчас он в Америке, а тогда жил в подвале на Старой Басманной, а играл на танцверанде в Саду им. Баумана, где мы и познакомились… ну а что? Таким было становление нашего джаза: ты еще в прыщиках и веснушках, но уже в джазовом состоянии, в поисках инструментов, охота блеснуть английским, а толком его не знаешь! (Смеется.) Ладно, вернемся к школе, к Адику и Виктору. Я тогда, короче, подумал: надо бы нам сыграть что-то вместе! Собрали мы мои барабаны, еще один малый барабан, два аккордеона и гитару, вокалистом вязли нашего отличника Юру Зевакина – и этот квартет девятиклассников прозвучал на одном из школьных вечеров. Спели «Lullaby Of Birdland»  (пел Юра на английском), польскую песню из репертуара Эдди Рознера, с той самой танцплощадки, потом «Песню первой любви» Арно Бабаджаняна, потом песню из кинофильма «Бродяга» (напевает её).

Её тогда вся страна пела!

– Ну, да! И мы тоже не могли не петь!.. Еще спели блюз «Иванушка-дурачок», с «супрафоновской» пластинки его «сняли». Но самым главным было то, что на тот вечер папа впервые разрешил мне взять «Гибсон» 1911 года!

Папа был на вечере?

– Нет, ни его, ни мамы не было. Зато я гордо прошёлся по Новобасманной до школы с «Гибсоном» в фирменном чехле. Школа была рядом, но все равно – это была страшная редкость: молодой (!) человек идет с таким чехлом, с такой гитарой!

К слову, читал в ваших интервью, что из-за того «Гибсона» у вас на всю жизнь любовь к большим гитарам. В смысле, к не плоским.

– Это так, но не совсем точно. Та гитара «Гибсон» была не громадная, а больше напоминающая небольшой женский силуэт. Ведь «гитара» – она женского рода, ее надо обнимать за талию, за середину, за сердцевину! Мне страшно хотелось обнять тот инструмент и поиграть на нем… что, в общем, и случилось на том вечере в школе. Помню, как я ее надел, что она была на толстом таком шнурке… кстати, слово «шнурок» у меня связано с барабанщиком Женя Грицишиным, который играл на показах мод в ГУМе. Там еще играли Коля Громин, Серёжа Ефремов, Пильщиков Володя, иногда Заур Шихалиев на контрабасе, Олег Баранов на трубе, Боб Зимулен на вибрафоне и на аккордеоне, также на аккордеоне Олег Башникович… и вот с ними играл Женя Грицишин – худой, высокий, за что его прозвали «Шнурок». (Пауза.)

…Так вот, надел я тогда гитару на шнурке, сказал ребятам: «Встаньте чуть-чуть полукругом, чтоб мне барабанщика видно было» – и мы начали! (Пауза.) Это было замечательно, это было тако-о-е движение вперёд! А ему, кстати, очень поспособствовало то, что Юра Канцебовский открыл мне программу Уиллиса Коновера на «Голосе Америки». Мой папа очень любил слушать радио и сначала купил домой радиоприёмник «Минерва», немецкий, с короткими волнами, а потом у нас появился приёмник «Мир». Ловил он классно, звук был чистый, и по этому «Миру» я и открыл для себя Коновера. Хотя к тому времени мы уже слышали Каунта Бейси, Эллу Фитцджеральд, Фрэнка Синатру, что-то «снимали» с них – особенно с Эллы. Тем более, к тому времени появились ансамбли в институтах,  появились «халтуры», к которым я начал приобщаться, искать, где можно кому-то саккомпанировать – солировать-то я еще не умел… да и на шестиструнной гитаре в джазе тогда вообще никто не играл! даже аккомпанементом! про соло и говорить нечего! Не было преподавательского акцента на шестиструнную гитару, а на эстрадную игру не ней и подавно.

А с семиструнной – как?

– С семиструнной, которая с другим строем и считается русской гитарой, проблем не было. А шестиструнной не обучали нигде, толком нигде не звучала… Но давайте лучше вернемся в 1958-й, когда я окончил школу – и тут же поступил в музучилище имени Октябрьской революции, Ордынка, 27, куда меня привёли папа и Борис Ермилович Тихонов, знаменитый в те годы баянист. Привели учиться  на шестиструнной гитаре… а её там нету! Делать нечего, отвели на 4-й этаж, на дирижёрско-хоровое отделение, где я тут же сыграл на пианино фрагмент 20-й прелюдии Шопена – мне всегда нравились гармоничные вещи, вот я и разучил этот кусок, сам на слух подобрал (напевает его). Ничего другого на пианино играть не умел. Сыграл, мне говорят: «Еще что-нибудь умеете?» – «Нет, это всё» – «Поня-а-атно. Раз так, сыграйте на гитаре». Я вынул «Гибсон» 1911 года, сыграл что-то в испанском духе (напевает). «М-да, – говорят, – тоже не очень. Но видно, что папин сын, что в отца». Засовываю гитару обратно в чехол. Комиссия, между собой: «И что с ним делать?» – «А что делать! Единственное, что можно, это спустить его с четвертого этажа на первый, где домра с балалайкой – пусть играет на домре! Всё-таки и плектр там, пусть учится!». Так вот и решили зачислить меня на этот народный инструмент, к Дмитрию Петровичу Александрову, как сейчас помню, замечательному педагогу.

И пошли четыре годы в училище…

– Которые я, считаю, не потерял. За что очень благодарен всей учебной части: директору Араму Николаевичу Лачинову, заму по учебной части Геннадию Петровичу Копчёнкову, всем преподавателям… Они увидели, что домрист из меня не выйдет, пошли мне навстречу, и на домре я фактически не играл, а в процессе учебы быстро ушел на малый барабан в оркестр народных инструментов, который был в училище. Но главное – то, что ребята, с которыми я учился, узнали, что я играю на гитаре, что мой папа – знаменитый гитарист, и ринулись ко мне: «Покажи аккорды!». А тут еще оказалось, что в подвале училища  был факультатив классической шестиструнной гитары. Его преподаватель Георгий Иванович Яманов – чудесный педагог! – немного знал моего папу. И когда он узнал, что я поступил в училище, то нашел меня и говорит: «Ну ты, конечно, приходи ко мне на факультатив, заодно и мне аккорды покажешь!». (Смеется.) Мы с ним очень сильно сдружились, хотя он, естественно, был старше меня. И в какой-то мере я его ученик.

Но в основном, если правильно понимать, вы ученик отца?

– Конечно. Безусловно… Так вот: мы с Георгием Ивановичем быстро спелись, я стал бывать на его факультативе, а ребятам в училище – показывать аккорды: этот аккорд, этот (показывает на воображаемом грифе), какие-то кусочки техники, эстрадно-джазовый аккомпанемент, потом у меня соло прорезались – блюзовые немножко, босанова почему-то прилипать стала…  Я был как бы неофициальным преподавателем гитары, многих научил, и после почти все они нашли работу! Потому что в те ходы были очень популярны составы типа Квартета Бориса Тихонова: кларнет, гитара, аккордеон и контрабас. Многие рестораны стали набирать такие коллективы – и все домристы и балалаечники, с которыми я занимался, сразу же перешли на гитару, и были пристроены на работу! То есть, хоть и приняли меня на домру, но из меня уже тогда получился небольшой двигатель молодой гитарной поросли.

Еще чуть-чуть о домре. Ходит байка, что сразу после окончания училища, по выходу из него, вы свою домру разбили о ствол дерева неподалеку – было такое?

– Нет, ну что вы! Не в моем характере. Я просто принес ее домой и небрежно так закинул на шкаф. Как что-то уже ненужное.

– Тогда вопрос про рестораны: сами в них играли?

– Конечно. С 58-го по 62-й. Я же в 19,5 лет, на втором курсе училища, женился на Маргарите Фадеевой, моей сокурснице. Любовь, ничего не поделаешь! Ну, и надо было содержать семью, работать, и я четыре года играл в ресторанах. Чуть-чуть в «Национале» поиграл. А вершиной этой работы была гостиница «Украина», Антресольный Зал, который внизу.

– Сталинская «высотка», престижнейшее место.

– И очень роскошное. Там был Квартет, руководимый аккордеонистом Виктором Колбасиным – по составу точь-в-точь, как Квартет Тихонова. Колбасин числился в МОМА и к тому времени уже знал, кто я такой… позвонил и пригласил. Я был, разумеется, самым младшим в составе – разве что контрабасист Игорь Филиппов был мне почти ровесник. А Игорь Александрович Расков, который на кларнете, он, по моим меркам, был уже пожилого возраста… А мне где-то за 20, но уже эстрада Антресольного Зала, костюмчик, галстучек, среди публики много иностранцев, которые жили в гостинице. Деньги перепадали – так называемый «парнос». А один иностранец, как сейчас помню, за нашу игру поставил дюжину шампанского на весь коллектив – по три бутылки на каждого. Шикарная, по тем временам, оценка музицирования! Оно, кстати, было, скорее, эстрадным, чем джазовым, но легкий свинг пробегал. Потому что пьески были польские, чехословацкие, ГДР – из сборников типа «музыкальных библиотек», они издавались с аранжировками, мы их покупали в нотных магазинах и ставили на пюпитры. Но репертуар наш строго проверялся на идеологическую чистоту, и этот вопрос был болезненным. Помню, среди проверяльщиков был такой «товарищ Гельман», который приезжал, вставал за колонну, слушал, что мы играли, после подходил и говорил: «А вот третью вещь играть было нельзя! Почему не соблюдаете репертуарный лист?!»… Правда, мы по этому поводу не переживали, а сразу начинали играть что-нибудь из «репертуарного»: Юрия Саульского, Андрея Эшпая, Арно Бабаджаняна, Анатолия Арского, Зиновия Бинкина…

Такие вот четыре года были. Своего рода школа жизни.

Продолжение следует.

Записал Дмитрий Филатов

 

 

Похожие Посты

Добавить в

Нет комментариев

Трекбеки/Пинги

  1. «Душа среагировала на свинг» | Фонд "АртБит" Алексея Козлова - [...] Давайте, как и в первой части, сделаем по времени шаг назад? В истории нашего джаза [...]

Оставить комментарий