Андрей Котов и Сергей Филатов, или Тонкая музыка

Апр 9, 2012

Андрей Котов и Сергей Филатов, или Тонкая музыка

Шел к одному – попал к обоим. Шел говорить с Сергеем Филатовым (чудесным пианистом и композитором, президентом Фонда «Этносфера»), пришел – а их двое: он и Андрей Котов (худрук ансамбля «Сирин» и самый, как о нем пишут, потрясающий исполнитель духовных стихов в России). Два корифея нашего арт-фолка и не только. План беседы сходу полетел к чертям – ну и славно. Потому что слушать их обоих, чуть подталкивая невеликого ума вопросами, было дико интересно. После вопросы (почти все) были выброшены, чтобы осталась прямая речь Сергея Алексеевича и Андрея Николаевича – о том, что является простым лишь на первый взгляд. Предлагаю ее вашему вниманию.

 

О ТОМ, ЧТО ЛИШЬ С ГОДАМИ

- Ваш знаменитый соратник, Старостин Сергей Николаевич, как-то то ли пожаловался мне, то ли перед фактом поставил: «С годами в деревнях, в том самом настоящем фольклоре всё меньше корифеев» – «И какой выход?» – «Самим становиться корифеями». Согласны?

Филатов (Котову):- Ты корифей, ты и отвечай.

Котов (Смеется.):- А ты, как всегда, отмолчишься?

Филатов:- Еще успею. Сперва тебя послушаю.

Котов (откашлявшись):- Насчет того, что в деревнях с фольклором стало хуже, это многие говорят. Но. В 80-е, бывало, приезжают фольклористы в экспедицию – и выясняется, что в деревне почти все мастера-исполнители умерли. Где был ансамбль, остался один человек. На этой деревне ставят крест. А потом лет через пять другие люди приезжают туда – и находят там совершенно удивительный ансамбль из бабушек, но уже других! Есть даже такое понятие: «Бабушки подросли». То есть с годами мастерство возобновляется. Ключевое слово – «с годами»: мастерское пение у людей в деревнях начинается где-то после 60-ти. Потому что в этом возрасте они совсем по-другому смотрят на мир, на жизнь – другие эмоции, другие переживания. И если при этом человек на растерял ума и таланта, его пение выходит на другой этап, по-настоящему высокий!.. И так со всеми нормальными людьми. Я ведь тоже, когда в 20 лет начал петь – ансамбль Покровского 70-х годов помнишь? – бодрый такой был, заводной, лёгонький-худенький, прыгал и скакал. И больше всего меня интересовала импровизация, живость в этом во всём. Плюс занимался театром, новгородской традицией, старообрядчеством, джемы с кем угодно играл – в общем, много чего. А потом, с годами, понял, что на все меня уже не хватает и выделяются какие-то приоритеты. А что-то становится неинтересным. Например, безбашенные  тусовки.

Филатов:- Это так.

Котов:- …И что круг музыкантов, с которыми могу петь или говорить на одном языке, постепенно сужается. До примерно десятка людей, с которыми мне интересно сесть попить кофе, пообщаться – на одном уровне знаний, уровне контакта.

С недавнего времени стал замечать, что многие старые джазмены и классические музыканты уходят из тусовок, чтобы писаться в отдельном месте с 2-3 друзьями. Делают там что-то для себя… такая вот для музыканта трагедия не трагедия, а, скажем, неприятность: осознать, что вещи, которые он ценит, не обязательно ценятся его большой компанией, окружением. А то и вовсе  — как бы принадлежат не ему, а уже слушателям. И что делать? Вот, например, Старостин Серёжа везде поет «Глубоко», везде ее ждут и просят. Он сам говорит: «Эта вещь уже мне не принадлежит». И я вижу, как он каждый раз старается спеть её по-новому, чуть ли не в новом стиле. Потому что она – его собственная, и ему не хочется, чтобы она закостенела, превратилась в канон. То же самое и у меня было в «Сирине» с «Душа моя прегрешная» и с «В Иерусалиме рано звонили», которых на протяжении 10 лет просили петь… Мы тогда пели полифонию: XVI век, тут поплакал – там порадовался, всё понятно… но! Когда, например, речь заходит «Порушка-Пораня» или о казачьих песнях, многие друзья, актёры и режиссёры, работавшие  с Покровским, забывают, что именно он открыл такое явление, как полифонию протяжной песни. Не было до него импровизационной полифонии! Об этом только специалисты и помнят, остальные уже нет.  Или о том, как он работал с энергетикой звука! Та же «Кострома» знаменитая, которая давно во многих умах принадлежит «Ивану Купала» –  первым-то ее вытащил на сцену Покровский!

…Насчет славы земной я спокоен (кивает на Филатова): нас с Серёжей будут помнить… меня, например, вспомнят по «..Как ходил прегрешный человек». И всё. И хоть ты тома красивейшей музыки сделай! Всё равно они останутся для узкого круга людей – тех, кто прошли вместе с тобой весь этот путь, совпадая в главном. Чем дольше работаешь, тем этот круг всё уже. Как в компьютерной игре: ты прошёл уровень, перешел на следующий, а кто-то остался навсегда позади… или догнал тебя лет только через пять…

Филатов (кивнув на Котова):- У меня тоже – всё как у Андрея Николаевича. (Смеются.) И вообще – чего нам об этом рассуждать! Даже если мы вроде как корифеи…

Котов:- Волей-неволей.

Филатов:- Скорее, неволей.

 

О НАРОДНОСТИ, С ПРИМЕРАМИ


Филатов
:- Что для меня народность? (Коротко отсмеявшись.) Я про нее первый раз понял лет в 17, на свадьбах, куда приглашали играть. Я тогда учился в музыкальном училище и на первой свадьбе играл на баяне в Воронежской области. Там, если будешь плохо играть, не позовут. Ну, я пришел, сыграл быстрые и техничные композиции… хорошо сыграл, чисто. Сижу собой доволен.  И тут – на тебе! – пришел дед с двухрядной гармошкой, она не строит, не кроет, а каждый палец у него, как три моих. Нащупал басы, тыр-пыр, и ка-а-ак дал! Все бабки-тётки, которые спокойно там плясали, вдруг кинулись летать! Что-то новое в них открылось – а ведь он ничего мудреного не делал, играл самый настоящий «тыщ!». Это для меня было открытие, шок настоящий. (Через паузу.) Вот тебе и вся народность.

Котов: — А у меня, если пример из жизни про народность, то вот какой. Поехал я в 91-ом как-то на Байкал. Бухта Песчаная, турлагерь, предпоследний день, сидим с инструкторами, выпиваем, по кругу ходит гитара. И вот один из них берет гитару – и поет песню, которую я написал, придя в 80-м году из армии. Слова и мелодию немножко переврал, но, в принципе, спел нормально. Я спросил, откуда он её знает  оказалось, ему её напели… выпускники Нарвской морской школы! А я ни одного выпускника этой школы не знаю! Да и песню эту я никогда на пленку не записывал, пел только для друзей. Тут-то я и понял: песня пошла в народ, зажила своей жизнью. Пример понятный?

Другой пример народности – это когда в духовных стихах у одной и той же вещи несколько вариантов слов или напева. Кто-то ее запомнил так, кто-то иначе…  это видно при сравнении с оригиналом. Видно, что люди, исполнявшие песню, вычленили то, что для них важно. Я помню, мы записали «Псалом Давида» – это же текст поэта Языкова, а в народе взяли и выбросили один куплет! И когда я сравнил народный вариант с оригиналом, то увидел, что куплет выкинули. Потому, что с точки зрения литературы он написан правильно, но для пения неудобен. Более того: еще два куплета в песне поменяли местами, а смысл от этого не поменялся… к чему это я? Ах, да! К тому, что народность – это то, что люди берут из песни для себя, и это становится живой традицией. А то, что мы презентуем для иностранцев: водка, матрёшка, балалайка – это не то… Архиповский? Ну-у, Леша – он просто гений, а балалайка просто его инструмент. Играй он на чем другом, было бы, по сути, то же самое.

 

…К СЛОВУ, БЕЗ НАВОРОТОВ

Котов:- Не знаю, почему вспомнилось, но пока не забыл, скажу. В молодости были ситуации просто гениальные! Год 80-й – 81-й, приезжаем с Борей Базуровым на гастроли в Череповец, и он оттуда поехал в Вологду, там в магазине увидел драм-машину, похожую на батарею отопления, только с кнопочками. Купил ее на сэкономленные деньги, привёз в гостиничный номер, запрограммировал, подключил к кассетнику… к одному из первых советских, модель не помню.  И мы с ним – я на «шаховской» гитаре, он на флейте – записали прекрасную композицию «Бабочки на мосту». Сочиняли, импровизировали, писали на магнитофон, а потом Боря расшифровывал и мы делали из этого партитуру. До сих пор эта вещь живет!..  Кстати, недавно кто-то выложил Вконтакте вещь «Да приехал мой миленький с поля» – запись Алексея Козлова с ансамблем Покровского, 80-й год. Без особых наворотов, но на уровне идей вообще все гениально! А еще тогда же Базуров первый раз на синтезаторе сыграл раггу – вообще первым это сделал… на флейте-то он научился только потом и массу вещей на ней снимал в ноль!. (Вздыхает с ностальгическим восторгом.)

Филатов:- Это всё от бедности в хорошем смысле. От сознательного ограничения в возможностях. Чем больше у человека ограничений в технических возможностях, тем интересней музыку он порой делает.  По мне, так самая интересная музыка делалась в 70-х – 80-х, когда не было никаких наворотов.

 

О «НАРОДНОЙ МУЗЫКЕ», ФОЛЬКЛОРЕ И УМЕНИИ СЛУШАТЬ

Котов:- Народная песня и фольклор – совершенно разные вещи. Под фольклором следует понимать музыку определённого стиля, музыку крестьянского населения, которое  сохранило общинное сознание. Фольклор всегда замкнут, существует вовнутрь.  А «народное» – это то, что любимо широкими массами населения.

Филатов:-  Например, песни Шаинского.

Котов: — Да. Или «Новый поворот…». Что они многим нравятся – это нормально. (Через паузу.) Кстати, добрая половина песен, которые мы записывали в 80-е годы в деревнях – по стилю романсы, никакой не фольклор. Те самые городские романсы, которые приносились в деревню мужиками, вернувшимися с отхожих промыслов. Авторская музыка, в общем-точуждая деревенской среде, она там никогда не сохранялась. «Златые горы», «Хазбулат удалой» – из того же разряда, музыка кабака, как Вячеслав Добрынин и Юрий Антонов. Они пишут народную музыку, которую каждый может подпеть – у телевизора, за столом, в ресторанах, на свадьбе. То же самое делают Кадышева и Бабкина. А фольклор – это то, что поют деревенские бабушки и дедушки в определенном кругу, определённым голосом, в определённом возрасте. Именно по этому признаку до недавних пор в фольклорном движении отделяли фольклор от не-фольклора. Спето в деревне – фольклор, а то, что записано в городе профессиональными ансамблями – не фольклор. Что, не согласны?.. Правильно, я сам не согласен, но такова терминологическая история. (Пауза.) Кстати, если судить по атмосфере, которая создаётся хорошими народными ансамблями, их музыка – элитарная.

Филатов:- Скорее так – музыка для потрудившихся понять, способных встроиться… Сейчас попробую пояснить. В джазе есть сообщество «колтрейнисты», последователи Джона Колтрейна, фри-джаз. Так вот, колтрейнист никогда не пойдёт играть для компании, на корпоратив. Не потому, что не хочет, а ещё и потому, что не умеет. Вот где ключик лежит! Был у меня знакомый саксофонист, игравший джаз так, что аж зубы сводило…Но когда мы попробовали взять его с собой на обычную работу – он растерялся. Не смог сыграть «цыганочку», хотя, кажется, что может быть проще!.. Но прошло немного времени – и жизнь его заставила: начал играть, встроился – и даже что-то для себя услышал.

Котов: — Погрузился.

Филатов: — Да. Кстати, лично я считаю, что о музыке имеет смысл говорить только находясь в ней, внутри. Снаружи разговор не имеет смысла… На эту тему – другой чисто музыкантский пример. Что такое новгородская песня? Она, если говорить на джазовом языке, представляет собой некий стандарт. Но не всеобщий, а локальный – людей, которые, условно говоря, живут вот на этой улице и поют вот эту песню в течении сорока  лет. Среди них есть мастера, есть послабже. И когда собираются мастера, способные импровизировать в рамках этого «стандарта», этой формулы, такое собрание для них– просто повод её сыграть-спеть внутри «стандарта». А для этого, как я уже сказал, нужно особое мастерство, не каждому со стороны понятное. Например, мало кто знает, что мастерское авторское пение – оно в нижних и средних голосах. Не в верхних! А современный слушатель, как правило, слышать нижние голоса не умеет.

Котов:- Неумение слушать не только фольклора касается. Лет десять назад я прочитал в каком-то исследовании, что правильно слушать классическую музыку способны лишь 3 процента людей. Такая же часть способна читать большую литературу, классические романы, понимать их структуру. На джаз приходится столько же. Почему? (Задумывается.) Наверное, потому, что требует усилий… нет… наверное, потому, что для того, чтобы это понимать, надо это любить. А то я знаю человека, который всю жизнь старательно слушает джаз, а все равно – ничего в нем не понимает.

Филатов (Корреспонденту):- Давай у тебя спрошу? Вот скажи, по-твоему, почему нынешняя молодежь говорит: ненавижу фольклор!

Котов (перебив):- Нет. Она не ненавидит. Молодежь много чего говорит – не всему надо верить. Я же в гимназии преподаю, знаю это дело. Это их реакция на то, что в советские времена на фольклоре много гадости было взращено.

 

О ЦЕННОСТИ ПРОТЕСТА

– Есть мнение, что в нашей стране джаз, фольклор – и вообще «музыка не для всех» – формы культурного протеста. Поэтому, как и всякий протест, расцветают лишь под запретом. И увядают, когда запрет снят: «играй-пой, что хочешь!» Ценность протеста уходит в ноль, остается только эстетическая ценность, красота, которая вне политики. А создать такую красоту могут единицы, от силы десятки. Потому и хиреет жанр. Я понятно сказал?

Филатов:- Вполне. Что-то в этом есть. Во многом соглашусь.

Котов:- Я тоже. Фольклорное движение у нас появилось после Олимпиды-80, как протестное. И, во многом благодаря Покровскому, люди в него рванули. А когда протест кончился, фольклорное движение локализовалось, отгородилось.

Филатов: — Или джаз. Я знал шикарного саксофониста и флейтиста, ныне уже покойного. Он начинал в 60-х на волне протеста, стал известен. Но когда стало «всё можно», резко бросил играть, уверовал, стал зарабатывать переплётным делом. А музыку стал слушать исключительно ту, что писалась до Великой Французской революции… К запретному всегда тянет, но едва запрет кончается, сразу падает интерес. Удел многих жанров.

Котов:- Рокеры те же самые. Было время, играли для себя, а сейчас – за деньги.

Филатов:- А фольклор так вообще ушел из сферы бытования…

Котов: — С чего это он ушел? Из какой такой среды? Деревенской или городской?

Филатов:- Сейчас начнется терминологическая путаница, уйдем от этой темы…

 

О ВРЕДЕ СЦЕНЫ И СМЫСЛЕ ЖИЗНИ

Филатов:- Ехал я лет 20 назад с одним человеком, кагэбэшником, разговаривали о том, о сем – в том числе про разработки в области фольклора. И он сказал фразу, которая меня поразила: «Фольклор, вынесенный на сцену, в ту же секунду становится фальсификацией». Я задумался: а ведь точно! Жил себе фольклор среди населения, был тем, чем был, его никто не трогал, пели его бабушки для себя, и тут – р-раз! – выводят его на сцену «Евровидения». В лице «Бурановских бабушек». И что? А то, что бабушки эти, стоя на сцене, толком не знают, что делать. Да и не надо им! те, кто в телеке, за них всё придумали!.. Но у меня язык не повернётся бабушек осудить – они-то не виноваты. Выступать со сцены – это же профессия, а в деревне не было и нет понятия «профессиональный музыкант»!

Котов:- А гармонист?

Филатов:- Разве что гармонист… один на четыре деревни. Все остальные – люди работающие вне музыки, как профессии. С утра работают, по вечерам водят хороводы. Сами поют, сами водят.  Без никаких ощущений, будто ты на сцене. Всё создается в один прием, здесь и сейчас. Хотя поют и пляшут вроде бы одно и то же. Но это искусство, повторяю, не профессиональное, которое включает в себя понятие обновления.

Котов:- Оно – как общая молитва: в церковь никто же не придёт с просьбой прочитать новую молитву… На концерт – да. Могут прийти с просьбой исполнить что-то новое, а в фольклоре эта просьба неуместна: ведь главное в нем – совместное переживание. На конкретной территории с конкретной историей, с веками устоявшейся жизнью. Поэтому ни в одном фольклорном тексте всех народов нет рассуждений о смысле жизни – все они только в городской рефлексии, в рефлексии искусства. А в деревне смысл жизни – сама жизнь.

 

О ТОМ, ДЛЯ КОГО КАКАЯ МУЗЫКА

Котов:- Что Сережа Филатов, что, скажем, Леша Архиповский – они мастера тонкой музыки…

Филатов:- Это индивидуальные дела. У каждого своя история.

Котов:- Погоди. Дай доформулирую. У человека есть элементарные потребности, в том числе, чувственные. Если возьмем попсу, она отвечает этим потребностям. Тексты: «я меня тебя люблю, а ты меня нет», «ух, ты какая – ах, ты какой!», но если убрать из попсы тексты, выяснится, что ее музыка весь элементарный набор эмоций собой покрывает. Многим людям этого вполне хватает. А есть люди, которым хочется эмоций посложней. И для них – как раз та самая тонкая музыка, что у Леши и Сережи.

Филатов: — Да ладно тебе…

Записал Дмитрий Филатов

 

Оставить комментарий