Александр Костарев: «Термин ”прог-рок” я бы выкинул»

Сен 18, 2011

Александр Костарев: «Термин ”прог-рок” я бы выкинул»

Российский прогрессив-рок – явление с историей и, разумеется, патриархами. Один из них – Александр Костарев, лидер «Kostarev Group», личность приметная как внешне, так и творчески. Похож на сказочного лесовика, а сочиняет и играет музыку настолько буйную, мощную и своеобразную, что аналогов, кажется, нет.

Семь лет назад очень толковое интервью с Костаревым сделал главный редактор журнала «InRock» Владимир Импалер. Поэтому то, что вы прочитаете ниже, можно считать продолжением разговора семилетней давности. Приуроченным к 35-летию творческой деятельности Костарева – отметить его планируется в ноябре, на 10-м (тоже, получается юбилейном) фестивале  InProg.

И еще. Поговорить с Костаревым мы приехали в его студию на Воробьевых горах, где застали Татьяну Речную – флейтистку Kostarev Group. И разговор получился сразу с двумя собеседниками

  

«ЗЕЛЕНЫЙ КРОКОДИЛ», ВЕРНЕЕ, СИНИЙ

 АртБит:- Александр, давайте для начала уточним про 35-летие творческой деятельности. А то в разных ваших интервью год ее начала – то 1977-й, то 1976-й. Какой верный?

Александр Костарев:– 76-й. Осень, Свердловск. Сначала играли «Дип Папл», «Цепеллинов». И называли это «вещи» – слова «композиции» не было. А потом сели на пару с вокалистом – его, кстати, Ковердэйлом дразнили – и решили делать свои вещи. В смысле, песни. Но по текстам они получались, в основном, ублюдочные. Поэтому от пения решили отказаться. Ну и понеслась.

– А кто тексты писал?

А.К.:– Мы их откуда только не брали! Даже братья Кормильцевы к этому делу прикладывались. Много кто пробовал.

– И вы?

А.К.:–Нет. Я вообще стихов не пишу.

Татьяна Речная (смеясь):– А частушки?!

А.К.(смущенно): Я их не писал. Они мне приснились… Целый цикл матерных частушек про Моцарта. Несколько штук запомнил

– Например?

А.К.:– Вольфганг Моцарт Амадей

Призывал к себе блядей:

«Приходите при луне,

Встаньте в очередь ко мне!»

Где-то в Сети есть форум «Частушки без цензуры», я туда две-три выложил.

Речная:– Так у тебя их десятка два было!

А.К.:– Столько я в первый день помнил, после того как проснулся. Потом подзабыл. А эту запомнил из-за рифмы к слову «Амадей». (Смеется.)

Ну, раз пошел несерьёз… У вас гитара уникальна не только по форме, но и по прозвищу – «зелёный крокодил»…

А.К.:– При этом не зелёная.

– Как «не зелёная», когда именно зеленая!

А.К.:– Да вы сами посмотрите! (Приносит упомянутую гитару.) Она вначале была цвета морской волны. С годами выцвела. Но до сих пор, если смотреть на неё не под ярким светом, видно, что отдает в синее. А зеленой кажется только на сцене,.в прямом свете.

– Кто ее сработал?

А.К.:– Женя Береза. Знаменитый гитарный мастер, его гитары в американском журнале «Guitar Special» были на обложках… Когда я захотел себе инструмент, у меня, можно сказать, был выбор: заказать либо что-то «под фирму» либо что-то необыкновенное. Выбрал второе. И Женя долго снимал с меня, так сказать, антропометрические данные,  долго просчитывал, чтобы гитара вышла точно под конкретного человека. Получился абсолютно подогнанный под меня инструмент. С грифом на 29 ладов

 

«БАРАБАН ДОЛЖЕН ЗНАТЬ ЛЮБОЙ МУЗЫКАНТ»

– Серьезная вещь. Продолжим о серьезном: чем деньги зарабатываете?

 Костарев и Речная хохочут.

 Речная:– Отличный вопрос! Мне любопытно об этом послушать…

А.К. (через паузу):– Любая форма зарабатывания денег бьет по творчеству. Любая форма творчества бьет по карману. Приходится как-то выкручиваться… Есть студия. Есть уроки. Как раз перед вашим приходом давал урок игры на барабане.

Речная:– Учиться приходят одни девушки!

А.К.:– Так и есть. Даже думаю, к чему бы это. (Смеется.) Всем им под 20 и чуть за. Из каждой при определенной усидчивости выйдет толк. А барабанное дело я знаю потому, что его надо знать любому музыканту. Я вообще изначально барабанщиком был. А после в кабаках гитаристом зарабатывал, и Высоцкого играл, и «Мурку»….

Другой, кроме уроков на барабане, заработок – студия. Записываю и звук свожу. Именно эти два дела – мне так легче. Потому что писать аранжировки или работать сессионщиком – это большая степень вовлеченности в материал. На это тратишь душу – даже если материал «кабацкий». А я себя знаю: взявшись за любой «кабак», все равно буду работать на добротный результат. Поэтому уже несколько лет от такой работы отказываюсь. Другое дело, когда кто-то у меня пишется, или ему нужен гитарист, или барабанщик. Тут я спокойно становлюсь рядом, а мозги после этого остаются почти чистыми. А вот когда сводишь материал – там тоже очень большое погружение в материал, ты должен ощутить чужую музыку своей. Но я уже научился, кончив это дело, мозги от него чистить. Кстати, с музыкантами, у которых в голове какой-то жесткий формат, стараюсь не работать. По мне, лучше всего – с молодыми, которые еще не разучились искать новое.

– Что преподавательская ваша работа, что студийная денег приносят, чтобы только концы с концами свести, так?

А.К.:– Да.

– На творческие проекты средств не остаётся?

А.К.:– Здесь, спасибо, люди помогают. Это нельзя назвать меценатством – это именно что помощь людей, видящих все происходящее у нас с музыкой.

Речная:– За примерами далеко ходить не надо. Наша клавишница Катя Морозова отдала в коллектив столько своих денег, заработанных тяжким педагогическим трудом в школе,  что если их сложить в кубышку – Катя бы себе квартиру купила, не меньше! В общем, есть еще люди, которые на музыку не жалеют ни денег, ни сил, ни времени…

–  О времени в смысле распорядка творческих занятий. Вы абсолютный полуночник, так?

А.К.:– Вообще-то для меня идеальный график: сесть – и работать часов двадцать подряд, пока не свалюсь. Свалился, поспал часа четыре – и по новой. И уже когда дело кончено, отсыпаюсь по полной. А работаю обязательно до какой-то точки. Пока до нее не дошел, от дела отключиться не могу. Потому что, если отключусь, при новом заходе понадобится время на раскачку.

–  Работаете по плану?

Речная:– «Сегодня сделаю столько-то, завтра столько-то» – этого у него нет. Ему бы в идеале так: капельницу с протеиновым раствором и чуть-чуть с кофеинчом… но не с коньячком! Коньячку ему достаточно капли на язык – и после что угодно делает, лишь бы не работать! (Оба смеются.)

 

ПРОГ-РОК КАК РЕАКЦИЯ НА УПРОЩЕНИЕ

–  Давайте о российском прог-роке: каков он, по-вашему, сегодня?

А.К.:– Сегодня сам термин «прог-рок» – абсолютно дурацкий! В годы, когда он только вошел в обиход, он относился к использованию приемов классической музыки в роке – и больше ни к чему! Сейчас же прогом называют прежде всего сложную навороченную и достаточно монотонную музыку. Любая проговая группа считает своей обязанностью играть именно такую музыку – иначе, мол, не прог.

Если брать же доэлектронную музыку – навороченной-то она была всегда. Были огромные многочастные вещи, в которых использовались все приемы композиции, которые в то время существовали. Тот же Вивальди в плане музыкальной формы выбрал абсолютно всё. При этом о монотонности и речи не было. Были, правда, шаги назад: первый – изобретение оперы, резкое упрощение музыкального языка. Которое, к счастью, длилось недолго, дальше пошло усложнение формы. Чайковский, который, кажется, попса попсой – так вот, у него примитива нет, все сделано совершенно мастерски.

Речная:– Качественная музыка имела – и должна иметь – четкий ритм, четкое деление долей внутри такта и мелодию, которая легко ложится на уши.

А.К.:– Но не должна этим ограничиваться! Сейчас в музыке её упрощение – это всеобщее явление. Особенно у нас – на Западе этого меньше, там любую попсу при записи стараются сделать профессионально. Даже внутри СССР еще в 70-е такое было видно: берешь пластинку, сделанную на «Мелодии» и пластинку, сделанную в Риге – у рижской, как минимум, настроены гитары, есть какое-никакое сведение, поют не мимо нот, чего не скажешь о «Мелодии». (Через паузу.) А термин «прог-рок» я бы выкинул на фиг. Есть музыка, а есть говно, в котором не видно идеи. И его сейчас может делать каждый, заявивший себя музыкантом. Достаточно заявить – быть не обязательно…

В общем, если подытожить, то прог-рок сегодня – это реакция на упрощение музыкального языка. Очень часто чрезмерная.

–  Попса качнула маятник музыки в сторону упрощения, а прог-рокеры в отместку решили качнуть его в сторону усложнения, наворотов, так?

А.К.:– Да. Именно «как бы в отместку». Но это лишь одна часть явления. Другая – то, что в прог-роке есть люди, которые делают его сложным потому, что это им нужна именно не примитивная музыка. Впрочем, есть и третий вид – люди, которые берут обобщенный вариант сложной музыки, надергивают оттуда приемы – в итоге получаем «нео-прог»!

–  Не кажется ли, что если пойдем такими рассуждениями, то придем к выводу, что время композиторов кончилось? И пришло время компиляторов?

А.К.:– Я знаком с этими идеями. Владимир Мартынов, наивная музыка, минимализм… Но у меня большая аллергия к любым проявлениям минимализма. И к рассуждениям о новой наивной музыке. Наивная музыка была тогда, когда люди бегали с каменными топорами. Тому, кто жил при палеолите, чтобы прокормить себя и семью нужно было 3-4 часа работы. Остальное – досуг, уйма свободного времени. Почему бы не потратить его на рисование мамонтов и пение песен с навороченными ритмами, стуча камнем по камню?

Речная:– Есть минимализм как осознанный прием, когда ты владеешь уймой технологий, но пользуешься ими намеренно скупо, не выпячивая свое умение. И есть минимализм вынужденный, когда ты не владеешь технологиями, а можешь только так, как можешь. В первом случае ты творишь, выбираешь изобразительные средства, а во втором – у тебя выбора нет. Именно это отсутствие выбора мне и неприятно…

А.К.:– Минимализм как композиторский прием вполне имеет право на жизнь. Но минимализм как творческое кредо – по-моему, чепуха. Все эти все минималистские штуки… ну, написал ты, скажем простую мелодию, и повторяешь ее семьдесят четыре раза подряд, а публика при этом должна добавлять к неё в своем воображении все возможные вариации… ну и что?

Речная:– Кстати, поэтому лично мне не нравится «Болеро»… ну и еще тембр кларнета. Но это чисто мои особенности… (Смеется.)

 

ВЫСОЦКИЙ, ИЛИ КАК ОБОЙТИСЬ БЕЗ МУЗЫКИ

– Александр Владимирович, семь лет назад в интервью с Импалером вы сказали, что Высоцкий и бардовская песня бесповоротно искалечили русскую музыкальную культуру. За семь лет мнение не изменилось?

А.К.:– Нет. Но не столько барды, сколько Высоцкий. Суммарный вес бардов в этом деле не выше его десятой доли. Именно он – главный могильщик русской музыки. То, что не доделал Иосиф Виссарионыч – доделал Владимир Семеныч своим образом человека с гитарой. Его популярность в течении лет 13-15 была невероятной! Записи с ним – из каждого окна! Я сам уйму песен Высоцкого знаю наизусть не потому, что пытался их петь, а потому что часто слышал в детстве и юности. В Москве Высоцкого слушала даже интеллигенция!..


– А в Свердловске?

А.К.:– Там его аудитория была куда попроще. Там среди моих знакомых из старшего поколения – музыкантов, литераторов – слушать, да и просто упоминать Высоцкого считалось неприличным.

Речная:– Высоцкий дал людям право выходить на сцену с ненастроенной гитарой, не попадать голосом в ноты.

– Панки тоже так выходили. И ничего: музыкальная культура не пострадала.

А.К.:– Это было позже. И, главное, не у нас! А у нас Высоцкий исполнительскую планку опустил ниже некуда. И это стало стандартом исполнения песни. Поэтому на фоне Высоцкого Окуджава смотрелся и гитаристом, и певцом, и композитором…

– Получается, у нас музыкальная культура была настолько слабой, что ее один человек порушить смог?

А.К.:– В общем, да. Высоцкий ее, скорее, не убил, а добил. Её и до него много кто уродовал. На примере отца знаю: ему пять раз тему диссертации о музыке меняли – с каждым новым постановлением партии о культуре. Музыкантов тогда, как в наручники, загоняли в узкие стилистические и идеологические рамки.  Но при этом требовали высокого исполнительского мастерства. А Высоцкий показал, как обойтись без него, как петь без музыки. Умеешь хоть как-то настроить гитару – вперед! На Западе как только какой-либо бард становился более-менее известен, и дело доходило до выпуска его пластинок, тут же рядом оказывались продюсер и бригада профессиональных музыкантов, настраивавших ему каждую струну. В итоге и звук, и аранжировки получались весьма профессиональными, не примитивными. А не как у Высоцкого.

– Но ведь он не раз о себе говорил: я не музыкант, мои вещи – поэзия, положенная на ритмическую основу.

А.К.:– То, что артист говорит о себе, часто далеко от истины. (Пауза.) Я не имею ничего против бардов и Высоцкого. Я против ситуации, которая тогда сложилась, и того, что из нее вышло. Тогда у нас как было? Классической музыке приказали остаться такой, как 50 лет назад. Эстрадной запретили брать примеры с Запада. В-третьих, выпячивалась народная культура, как правило, лубочная. Западную музыку достать трудно, наша – неинтересна, слушать нечего. И на этом фоне появился талантливый Высоцкий, человек, поющий не на официальные темы, плюс его первые вещи имели большую связь с блатными песнями – главную свою популярность он приобрел за счет них, а не как актер. Благодаря магнитофонам его услышала масса народа, каждый нашел своё: кто-то – даже музыку, кто-то поэзию, кто-то просто смысл стихов, соответствующий его жизни. Человек стал гиперпопулярным, но – почему? Потому что, кроме него, некого было слушать! Не Лещенко же…

Высоцкому, когда он увидел, что его талант несет такие разрушительные последствия, стоило бы покончить с собой. Тогда бы наша страна спокойно бы вплыла в европейскую – или азиатскую – музыкальную культуру. Хоть в какую, но в культуру. А не в то, что мы имеем.

 

ЕЩЕ БОЛЕЕ РЕЗКИЙ РАННИЙ СВЕРДЛОВСКИЙ

– А что мы имеем?

А.К.:– Сведение музыкальной культуры к минимуму. 600 лет назад жил такой Мартин Лютер, основатель протестантской религии. Он, правда, был сильно верующим, я-то безбожник. Но мне очень близко его высказывание: «После слова Божьего ничто так не достойно внимания и поклонения, как музыка». Лютер, кстати, сам писал церковные гимны. И как идеологический руководитель ввел в обязательном порядке пять уроков музыки в неделю в обычной протестантской школе. И выпускники обычных этих школ были весьма подготовленной аудиторией для восприятия любой современной им музыки.

А у нас сейчас – два урока музыки в неделю, где-то вообще один… И выпускники поучаются – народ не творческий. А если взять промышленные революции, то большинство их достижений были сделаны в рамках протестантской культуры… почему? Потому что она – культура труда, а, во-вторых, чтобы стать хорошим инженером, надо обладать абстрактным мышлением, которое в этой культуре ставилось! Ладно, не будем про науку и высокие материи, возьмем человека, который не занят интеллектуальным трудом. Единственная абстракция, которая ему дана – музыка. Она ведь не привязана к конкретике, особенно когда без слов. И если такой человек лишен музыки, он тренировки для мозгов лишен вообще. Что мы и наблюдаем.

– Отсюда, надо понимать, и один из ваших проектов – «Музыка для мозгов»?

– Отчасти да. С другой стороны, «Музыка для мозгов» –  просто удобный слоган. Который, кстати, быстро сдох.

Речная:– Название «Музыка для людей» мне казалось более подходящим. Не у всех же есть мозги…

– Костарев, по идее, патриарх и нашего прог-рока вообще, и свердловского рока в частности. Вопрос, как к свердловчанину. Можно уже подвести черту под таким явлением, как «свердловский рок»?

А.К.:– Можно. И уже давно. После второго альбома «Наутилуса».

– Тогда представим, что вам поручили составить сборник «Свердловский рок. Лучшее». Кого бы включили?

А.К.:– Проекты Пантыкина, первый альбом «Наутилуса». И всё.

– А «Урфин Джюс»? Или он в числе «проектов Пантыкина»?

А.К.:– Да. «Трек» и «Урфин Джюс». Второй альбом «Наутилуса» я бы не включил потому, что это уже не свердловский рок. Альбом был сделан с сознательным расчетом на популярность, а путь к ней тогда был один – попасть под влияние питерского рока, что и вышло. Московский рок тогда был несколько неряшливым, а питерский – «деревянным», хамоватым и на редкость не харизматичным.

– Как же тогда «Наутилус» под его влияние подпал? Если «не харизматичный»?

А.К.:– Подпал, потому что на первых питерских альбомах этих минусов не слышно. Слышны только чудовищная ритм-секция и голос, поющий что-то загадочное… первый альбом «Аквариума», скажем, очень хороший! И у «Машины времени» мне очень нравились первые вещи, более р?ковые или блюзовые, чем следующие. А потом с «Машиной…» случилось то же самое, что позже с «Наутилусом». Только у «Машины…» был шаг в сторону ВИА, а у «Наутилуса» – в сторону «питерских», в сторону поведенческой дипломатичности. До этого и «Трек», и «Урфин Джюс», и ранний «Наутилус» – они же орали! Очень резкая манера была!

Ранний свердловский рок весь орал… Бутусов – так вообще благим матом.

– Насчет «очень резкой манеры». Из свердловского рока она, получается, ушла?

А.К.:– Получается, да.

– А в «Kostarev Group» до сих пор сохранилась?

А.К.:– И даже больше стала! Благодаря Андрею Киму – это наш новый барабанщик. Парень невероятный!

Речная:– Вот он как раз самый резкий. По жизни такой. Можете написать, что на барабанах у нас играет абсолютный панк-самоучка с абсолютной внутренней свободой, находящийся в процессе обучения игре.

Про Костарева, пожалуй, тоже можно сказать, что он в каком-то смысле припанкованный….

Речная:– Он? Он вообще старый панк! Еще с тех времен!

А.К.:– Правда, тогда панка еще не было…

Речная:– А Костарев – был!.. Он на сцене не хулиганит лишь потому, что сцена маленькая! (Оба хохочут.)

 

«ЕСЛИ СОРОКОНОЖКИ СТАНУТ РАЗУМНЫМИ…»

–  О вас часто пишут: Костарев и «Kostarev Group» широко известны за границей России. Где именно?

А.К.:– Не знаю. Потому что за границей мы ни разу не были. Другое дело, что на какой сайт прог-рока не заберись, там почти наверняка есть несколько композиций из несчастных альбомов наших. А за МКАДом мы были только в Ярославле, Владимире, Калуге и Калужской области. И больше нигде – ни в Поволжье, ни за Уралом.

Речная:– Но делать музыку из-за этого не бросаем.

– И какие проекты у вас сейчас в работе?

А.К.:– Во-первых, «Мертвая музыка». Это то, что я делал с 1987-го по 1989-й плюс в течение еще одного периода, но так и не доделал. Синтезатор с живым гитаристом, чистый инструментал. Его очень много в черновиках, часа на два, но пригодного для доведения до ума – полчаса с небольшим. На сегодня довел четыре вещи. А делать ее начал еще при Союзе, записывая на студии «Диафильм» — тогда, кстати, студий подобного класса было всего три. На «Диафильме» занимались в основном дубляжом западных фильмов и при перестройке разорились-развалились. Я их звукорежиссерам сначала платил за сведение моей музыки, но деньги быстро кончились. И они стали работать со мной бесплатно. Потому что им до этого еще не попадался материал такой сложности – вот они и стали со мной работать ради повышения своих профессиональных навыков. Но после там сменилось руководство, и дело это встало.

А так у меня сейчас в работе четыре проекта. Из них два новых, с нуля.

Речная:– Один из таких – «Режуедки».

 – ?

Речная:– Это отдельная история. На фестивале «Пустые Холмы» нашли карточку на метро, «заряженную» до конца декабря, такой нам подарок достался. И вот однажды спускаемся по ней в метро, и Саша говорит: «Давай ты ее себе возьмешь – я-то режуедка!»

– Вместо «езжу редко»?

Речная:– Да. И слово «режуедка» прижилось. Я даже придумала, кто такие режуедки. Это изящные, слегка насмешливые создания трех видов: жизнерадостные зеленые, нервные синие и флегматично-задумчивые белые. Число ложноножек у них, соответственно, семь, тринадцать и одиннадцать. И проект – это танцы для режуедок в зависимости от числа их ложноножек. В общем, если сороконожки станут разумными и симметричными относительно центральной оси, танцы для них в какой-то степени уже готовы.

– А второй новый проект?

А.К.:– Нечто схожее с «Concerto Grosso» (проект 2002 года, как бы взгляд на развитие европейской музыки последних 300 лет. – Ред.), на час с небольшим музыки. Плюс надо разобраться с вещами, сделанными примерно в 2005-ом. В общем, надо и новое написать, и старое упорядочить.

Главное – чтобы я был в состоянии все это сделать.

Дмитрий Филатов

Фото: Александр Стернин

Оставить комментарий