Александр Наймушин: «В музыку надо окунаться целиком»

Авг 2, 2011

Александр Наймушин: «В музыку надо окунаться целиком»

Александр Наймушин, он же Vj Kirsan – один из лучших виджеев страны. Точнее, из самых лучших, живой классик этой профессии. А еще – человек со штучной биографией и уникальной натурой: в деле дерзкий, в жизни добрый, безотказный и безоглядный, что думает, то и говорит, никого не желая обидеть. Лицом и взглядом схож с Петром Мамоновым – только ленивый ему об этом не говорил.

С кем и для кого он только не виджеил, помогал «картинкой»! Да и вне виджейства тоже потрудился. Для нас же важно, что любимый жанр Наймушина – сложная живая инструментальная музыка, работать с ней Александр умеет, как мало кто еще. Поэтому «АртБит» посчитал верным сделать с ним интервью и выложить его здесь. Рассказ Александра о себе вышел объемным, много чем  интересным – как и сам герой. Предлагаем его вашему вниманию.


«У МЕНЯ БЫЛИ  “КОРОЧКИ”!»

АrtBeat:– Начнем с места рождения?

Александр Наймушин:– Родился я в городе Серов Свердловской области…

А жил, насколько знаю, в Екатеринбурге?

– В Екатеринбурге не жил – жил в Свердловске. Учился, как ни странно, музыке. Учился много: сначала хоровое училище, потом, по призыву, Ансамбль песни и пляски Уральского округа. Своя форма, с лирами, был сержантом, как бы руководителем группы. Три года отслужил, потому что не отпускали, не могли замены найти. Я не жалею, это была отличная школа. Выступали на «точках», один, два, три полноценных концерта – бывало, перед двумя человеками. Аппаратура у нас была простая, но мы выигрывали за счет профессионализма. В ансамбле были «срочники» из консерватории – именно они мне не давали спать, за уши тащили на концерты, развивали, как музыканта. Мы ведь как: концерт отыграли – можем идти в город. Командир был очень хороший, майор, до сих пор его помню.

Оттуда у меня пошло умение работать командой. Учитывать проблемы товарищей, помогать их решать, и выдавать, несмотря ни на что, конечный продукт. Работает аппаратура или нет, болен кто-то – концерт должен быть! Мы же тогда, повторяю, по точкам ездили, а там ребята безвылазно по два года сидят, для них наш приезд – настоящий праздник, подводить нельзя!

В общем, когда из армии пришел, понял, что должен учиться музыке – причем  серьезно. Но когда в 78-м году пришел в музучилище на дирижерско-хоровой, понял, что инструментом поздновато стал заниматься, фортепьяно меня держало. Если не владеешь инструментом – какой из тебя хоровик! И где-то на третьем курсе мне стало по-настоящему тяжело…

(Через паузу.) А я же упертый! Если что решил – горы сворачиваю. Поэтому перевелся в Пермское музыкальное училище на второй курс, на флейту. И там прямо перед госэкзаменами поймал профзаболевание духовиков – называется «передув»: свет в глазах начал мигать. То есть вот-вот «госы», надо заниматься, играть, а у меня свет мигает… И мне сказали: «Саша, сдаешь госы и забываешь о духовых инструментах навсегда!». Мне даже шарики надувать нельзя было – организм не выдержал нагрузки: я же из себя гения делал! А для этого мне папа – он в Сургуте нефтяником работал – купил по случаю трофейную немецкую «баховскую» флейту. Ей цены не было, правда, требовался ремонт, и когда я привез ее в Москву ремонтировать, мастер чуть не рыдал, умоляя продать. В общем, флейту восстановили, и звук у меня был шикарный. Техники игры не было, я ведь был уже взрослый, а ее с детства ставить надо. И вот стою в училище рядом с мальчишками, играем: они техникой берут, а я их звуком переигрываю.

В Перми я уже в оперном театре играл, должен был и дальше… и вдруг меня вот так…

И я запил.

– Надолго?

– Два года гулял. Потом из Сургута приехал папа, посмотрел на меня… и отволок полупьяного за шиворот на второй курс фотожурналистики в университет. Там к третьему курсу я очнулся и понял, что, помимо музыки, в мире много интересного. И понеслась! Фотоаппарат у меня был папин любительский, о «лейке» я только мечтал. Папа сильно потратился, обучая меня музыке, поэтому сказал, что на фототехнику я должен заработать сам. К слову, фотожурналист из меня получился не сразу: не люблю ради снимка расталкивать людей локтями…

Когда в 82-ом заканчивал учебу, в деканате сказали: «Саша, ты, конечно, и в Москву поедешь снимать, и в Питер. Но для начала съезди в Киргизию дня на три, поешь там винограда…» И распределили меня в город Ош. Взял я семью – у меня уже сын был! – и поехал на три дня поесть виноград. И двенадцать лет его там ел!

Но именно там я начал заниматься тем, что называется «виджейство». У меня было шесть слайд-проекторов – более того, я был одним из всего, кажется, шести дипломированных ди-джеев в СССР, у меня были «корочки». Я же в Свердловске в 79-80 годах, когда учился в универе, вел дискотеки в ДК «Урал» – надо же было зарабатывать на жизнь. И там использовал слайды. Перед дискотекой снимал людей у входа в клуб, пока они проходили, раздевались – через час они видели себя на слайдах. Отмыть слайды, нарезать – 47-48 минут, от силы час. И пока я на какую-то тему говорил – тогда ведь дискотеки были тематические, о чем-то конкретном – готовились слайды. Чтобы когда публика начнет танцевать, она видела себя на экране…это здорово было! Мы же вдобавок делали наложение: я, допустим, снимал панорамы города, а потом накладывал их на слайд с человеком из зала, и он видел себя на фоне Свердловска… В общем, мы все время пытались что-то придумать… сейчас насадочки на проектор кажутся примитивом, а тогда это было внове и круто!

– «Корочку» виджея как получили?

– У нас в Свердловской области, в Алапаевске прошел первый в СССР фестиваль ди-джеев, участников было человек пять, один из них – из Риги, Юрий. Он-то и позвал меня в Ригу на аттестацию. Приехал я из Свердловска, прихожу… Представьте:  кабинеты, в одном – проигрыватель, в другом много-много пластинок, от классики до театральных записей, от джаза до попсы всякой. И тебе задание: не глядя, выбрать пластинку, зайти в кабинет с проигрывателем, за полчаса подготовить программу о ней и полчаса как бы вести дискотеку. А слушатели – приемная комиссия: драматурги, литераторы… и ты должен говорить на их языке! Мы же на дискотеках не просто музыку ставили,  мы просвещали. Надо было рассказать, как появилась пластинка, в каком она жанре, о чем вообще, где ты ее услышал, чем интересна… А пластинку-то, как я уже сказал, выбираешь случайным образом – руку протянул и… опа! попал! Я сразу сказал Юре: «Во-первых, иностранных языков не знаю, во-вторых, попадется что-нибудь этакое… в общем, я не готов!» Но Юра так долго уговаривал, что я сдался, и… повезло, ангелы хранили: мне попалась битловская «Abbey Road»! Я все про нее знал, выступил чистенько, гладенько… всё, получите «корочку»! И ставку в 70 рублей. За печатью, правда, пришлось заехать в Москву, ее там ставили.

 

«… НО КЛУБНУЮ РАБОТУ НЕ БРОСАЛ»

А в Киргизии, когда я туда приехал лет в 30, журналистика, чтобы так сразу, не пошла. Надо было снимать и описывать всякие национальные вещи, а я их не знал, не понимал. Поэтому мне довольно скоро сказали: не надо вам спрашивать всякое журналистское, у нас свои ребята прекрасно умеют с нашими бабушками разговаривать, сами интервью возьмут. А вы фотографируйте, мы вам за фото заплатим. Так я стал просто фотографом. Хотя меня учили и репортаж делать, и интервью брать. Но академическое знание сильно отличается от реальности. Плюс я вообще всяких национальных тонкостей побаиваюсь, как-то мне неловко. Я же поначалу в юрту заходить стеснялся…

В смысле?

Они же там разуваются. Потом, правда, привык: тихо входил, тихо снимал обувь.

Зато повезло в другом. Там был текстильный комбинат, где руководство все русское. Они как-то меня вычислили и сказали: квартиру хотите? Я: конечно! Я же жильё снимал, жить-то надо было где-то. Тогда, говорят, переходите к нам в отдел сантехники освобожденным председателем профкома. Я: «В сантехнике ничего не понимаю!» — «И не надо! Мы вам даем квартиру на время, пока у нас работаете, а вы общаетесь с людьми, решаете их проблемы».

Так я попал в клуб текстильного комбината. А общаясь с людьми, быстро становишься своим. Перезнакомился с сантехниками, начал приглашать их в самодеятельность, в кружки всякие. И они запели, заиграли – причем хорошо! Но профкомовская часть работы, где надо общаться с начальством, решать бытовые, квартирные вопросы – она меня напрягала.

Тут вдруг приезжает ко мне командир Ошского авиаотряда – как-то он про меня прознал. И предлагает квартиру уже не ведомственную, как от комбината, а полностью в мое распоряжение. Но за это я должен стать спортинструктором Ошского авиаотряда, вдобавок получить в свое ведение клуб летчиков. Я в ответ: «Вячеслав Андреич, нельзя же так! Я же журналист!» А он: «Ладно тебе, Сашка, поехали!» Ну, я и поехал с семьей (у меня сын от первой жены и близняшки от второй). Нам дали квартиру – однокомнатную, а когда близняшки родились, двухкомнатную. Место в пяти километрах от Оша, техники авиаотряда – киргизы, лётчики русские. Полный интернационал, жили дружно, 90-й год был. А командир заметил, что я люблю организовать людей. Притом, что спортинструктор – работа серьезная: каждый член авиаотряда должен был по 12 часов в неделю отзаниматься спортом, побегать, попрыгать. Я для этого собрал лётчиков и техников в бригаду, и мы практически с нуля построили стадиончик. А еще клуб, который я назвал «Пикник на обочине» – он и вправду стоял на обочине авиагородка

Вячеслав Андреич меня плотно держал! Когда в 90-м пошли кооперативы, свинарник заставил строить. И наша бригада строила – свинарник, стадион, клуб. В клубе потом работали жены летчиков, которым трудно было где-то устроиться. А на основе свинарника был кооператив… В общем, я занимался спортом, всяким там хозяйством, но клубную работу не бросал, почти 14 лет в ней отпахал. Работал как режиссер, писал сценарии, поставил спектакль с видео, но мы его только два раза в своем клубе показали, потому что публики не было. Там народ такого искусства не понимал – только своё национальное. Зато в Оше я познакомился с местными ребятами-клоунами, а после, уже в Москве, помогал им устроиться. Помните, был клоунский «Караван мира», полунинский, когда большими автобусами ехали по Франции?

Плюс у меня был единый годовой билет на полеты: мог летать в любую точку Союза. И я летал в самые разные места, и снимал-снимал, пока летчики отсыпались. Одну комнату в квартире отвел под фотолабораторию, обрабатывал там отснятое, и оно копилось, копилось…

 

«И Я, ДУРАК, ПОПАЛСЯ»

– А как у вас появилось видео?

Когда в 91-м СССР распался, и все поползло, командир пришел ко мне и говорит: «Срочно продавай свинарник». Мы быстро продали, у меня появились деньги, и я тут же полетел в Москву, купил себе профессиональную видеокамеру, очень простую. Но в Киргизии она была по счету вторая. Это меня и сгубило. Начали таскать по свадьбам, пошли бешеные деньги – по 700 долларов за 4 дня свадьбы. А у меня уже тогда был телевизор, и я сразу на свадьбе показывал им, как они там сидят. Это та-акое было ноу-хау! За меня, чтобы работал на свадьбе, чуть ли не дрались. Для них это было престижно, для меня – хороший заработок (из авиаотряда я уволился), но и пахоты по четыре дня. Вдобавок, там же национальные дела, нужно разбираться, что снимать, что нельзя. Но те деньги дали мне возможность осенью 91-го купить и открыть первый в городе Ош коммерческий телеканал. Назывался «Пирамида», круглосуточный, три дня в неделю – вторник, пятница и воскресенье, в основном русские программы. Канал пошёл очень хорошо. Мы даже стали снимать для показа на нем свой сериал «Шамбала». Актеры играли киргизы и узбеки, съемки шли серьёзные, каждую неделю выдавали по серии, в каждой – новая песня, народ смотрел, ждал продолжения. Хороший был канал

Но в те же дни ввели киргизские паспорта. И я, дурак, попался: поменял советский паспорт на киргизский. И тут начали жестко выжимать с экрана русский язык, все переводили на киргизский.

А потом – ошские события 91 года.

Порушилось все – не киргизы, не узбеки, а наши, советские, высадили под Ошем, где авиаотряд, десант. Они, кстати, в свинарнике, который мы строили, свиней порезали и съели, кушать-то ребятам надо. А мне местное КГБ прикрепило к руке наручником камеру – и в вертолет! Летаем, разгоняем киргизов, которые очень неплохо стреляют, а я снимаю. Потом прилетаешь, отстегивают камеру – спасибо, до свидания. Полный вперед! Я уже невоеннообязанный, мне больше 27 лет, трое детей – и все равно. Типа мобилизовали – и работай. Не церемонились, очень жестко было. Я это все прошел и больше не хочу никогда, упаси Господи

Меня потом долго искали люди, попавшие в кадр, организаторы тех событий. Мы ведь и летали, и на машинах ездили, снимали их дома. Там в КГБ клановость: и наши, и узбеки, и казахи. Те же узбекские и казахские кагэбэшники могли меня порвать.

 

– И кто защитил?

– Прикрыли меня русские ребята: сначала отправили на Иссык-Куль в военный дом отдыха – с детьми, с семьей, я там отходил, прячась. А после перевезли в Бишкек.

Там я опять занялся телеканалом, но уже не сильно. И где-то в 96-м появились мысли, что надо в Россию. Детей к этому времени я уже отвез маме в Свердловск. А жену потерял: Она была диспетчером в аэропорту, попутно челночила, в 92-ом поехала в Москву с партнершей по бизнесу, штаны какие-то повезла – и тех пор никто не знает, где она. И на четыре года я остался один с детьми, потом отвез их к маме, вернулся в Бишкек – один в четырех комнатах. Квартиру ту, кстати, так и не продал. Тогда же беспредел творился, русские бежали из Киргизии, в чем есть: сидит человек – р-раз! И нету, уехал. Жестокое время было: первая волна войны, вторая, потом три дня эти пресловутые…

 

В «ДУШЕ ЧЕЛОВЕКА»

Но в 96-м мне в Бишкеке дали три дня командировки в Москву, чтобы снять там как бы рекламу. В Москве, а клинике Ганнушкина, психиатр Доненко Игорь Евгеньевич на американский грант организовал центр «Душа Человека» для реабилитации душевнобольных. И мне говорят: слетай к нему, сними рекламный репортаж, заодно разведай технологию этого дела. Может, если сделаем то же самое, и киргизам грант дадут.

Приехал я в тот центр, мне все показали – чтобы я снял, по сути, учебный фильм. Но через три дня, когда все снял, больные меня не отпустили! Сказали главврачу: хотим, чтобы этот человек был с нами! Доненко вызывает меня: «Не знаю, чем ты их взял, но они тебя не отпускают, стоят у меня под дверями толпами!» А реабилитация в Центре – за деньги родственников больных, и пациенты имеют право сказать: хотим это! Поэтому Доненко  мне: «Останьтесь на месяц. Но не будьте таким активным. И все поутихнет, они успокоятся. А я вам пока дам комнату в Перово». Я смонтировал снятый материал, через знакомых летчиков передал в Бишкек, спросил, могут ли они там месяц без меня. Отвечают: вполне. Ну, я остался… на месяц, второй, третий – социальным работником Центра «Душа Человека». Эти центры, эта система – она же по всему миру работает.

Доненко  мои навыки приспособил быстро: ты, говорит, умеешь фотографировать, занимаешься музыкой, умеешь фильмы снимать, а, главное, с людьми общаться – давай трудоустраивай моих пациентов! И дал мне под начало отдел по их трудоустройству.

– Где же было найти тех, кто их возьмет?

– Я вот нашел. В те годы можно было напрямую договариваться с российско-американскими.фирмами, которым давали льготы за прием душевнобольного на работу. Наших подопечных туда, например, взяли набирать тексты – я так человек 30 трудоустроил. И где-то через год с лишним Доненко  говорит: «Саша, собирай шмотки, лети в Лондон на три месяца учиться на социального работника. Камеру возьми: снимешь, как там клубные дома устроены, сделаешь фильм – мы им же его и продадим. Вперед!» И я – в Лондон, на пару с одним пациентом: ведь наши перелеты пациенты оплачивали Я уже сказал, что реабилитацию у нас проходили только те, у чьих родных есть деньги. Нет денег – будешь лежать в Кащенко…

Так вот, полетел я с этим пациентом, и за три месяца мы объехали все английские клубные дома. Все в разных городах, но проблемы те же, что у нас. Только очень развито обучение социальных работников. Такой  работник имеет право работать с людьми подряд только два года – потом год отходит. Иначе он начинает перенимать привычки пациентов, их манеру поведения. Поэтому, когда я тот фильм про Англию сделал, Доненко  сказал: «Саша, больше тебе здесь работать нельзя, вот тебе 600 рублей в месяц – год отдыхай. Потом вернешься, будешь опять нормально зарабатывать». Квартиру в Москве оставили – она же все равно этого центра – живи на здоровье!

– Это какой год был?

– Где-то 2003-й… Я связался с ребятами в Бишкеке, с телеканала, сказал: продайте мое оборудование. Они продали, и я на эти деньги купил в Алтуфьево однокомнатную. Но пять лет не мог прописаться. Потом сошелся с хорошей девушкой, она сказала: хочу, чтобы он был моим мужем – и в два дня прописали.

 

«ВИДЖЕЙ – ОН КАК ДЖАЗОВЫЙ МУЗЫКАНТ»

На отдыхе гулял по городу, по паркам – и в летнем театре на концерте группы «WK» познакомился с ее продюсером Шумом (Эдуардом Шумейко – Ред.) из Ассоциации «Вдох». Он, оказалось, еще и продюсер Нино Катамадзе, групп «5’nizza», «Billy’s Band». Я поснимал его подопечных, принес Шуму снимки, мы подружились. И он как-то спросил: чем еще, кроме фотографии, занимаешься? А я уже начал пробовать себя виджеем – тогда это было на подъеме, компьютеры пошли, все такое. Но делал лишь у себя дома и для пациентов Центра. Аккуратно, в меру, чтобы, упаси Бог, не навредить. Думаю, благодаря виджейству для них у меня и выработались чувство меры и, если можно так сказать, чувство композиции. Потому что та публика, те пациенты, не хотели смотреть хаоса, им нужна была понятная картинка. А не виджейство, где все мелькает… а чего? зачем? Я от этого мелькания, получилось, сразу ушел.

И когда мне Шум предложил с его группами виджеем работать, я сразу сказал: «Если хочешь, чтобы я, например, с «Пятницей» работал, разреши мне свой видеоряд, свои образы, хорошо?» Музыканты-то очень обидчивый народ. Он, музыкант, когда писал песню, видел свой образ – и тут я! вместо того, чтобы выводить его лицо на экран, даю какой-то свой образ! Сразу обида.

Именно из-за этого, проработав три года в Ассоциации «Вдох», я пришел к Шуму и чуть ли не взмолился: «Прости, но я устал от музыкантов, от песен их, отпусти меня, дай сделать свой проект!»

­– Про «Пятницу» я бы не сказал, что от их песен устаешь.

– Согласен. Но там же Андрюша был (Андрей Запорожец, он же Sun – Ред.) – совершенно гениальный и совершенно невыносимый. Упаси бог виджею показать что-нибудь кроме его лица! Сходу скандал. Не спорю, люди были гениальные: Билли, Нино Катамадзе, с ними было интересно – и трудно! – работать. Вносить к их вещам видео надо было о-очень аккуратно… и я, честно говоря, этого еще достаточно не умел, передавливал. Меня тянуло к джазу, и я уже тогда пробовал с маленькими джаз-группами, потому что люблю, когда импровизируют. А не текстовые группы, где негде развернуться, очень сложно попасть картинкой в текст. Вокалист начал петь, и мне сходу тесно, футажи, ощущение, что я картинкой отвлекаю от смысла слов.

– Что такое «футаж»?

Ви-джей, по сути, работает, как джазовый музыкант. Тот изучает стандарты, а потом на них импровизирует. Точно так же виджей знает, где у него лежат «стандарты». Их у меня в компьютере – терабайты, все разложены по папочкам. Футаж – это короткий «мувик» с таким-то конкретным настроением и фактурой. Мне, например, нравятся танцоры, ткани, дымы – у меня их тонны, частью сворованы. Не украдены, конечно – просто по авторскому праву ты можешь взять для показа в своей работе 50 секунд из любого фильма, и тебя никто за это не накажет. А 50 секунд – это, считай, полклипа! И к тебе докопаться не могут, только пожурить, поэтому можно спокойно посылать это на экран, Но перед этим я, как правило, связываюсь по интернету, спрашиваю у авторов или хозяев разрешения – у японцами, я много у них беру, у питерских: у Пепеляева, у Саши Андрияшкина. А их расположения как добился? Да просто: прихожу к ним на спектакль, спрашиваю: «Можно снять?» – «Конечно!» Приношу камеру, снимаю, делаю клип-коротышку на одну минуту, отдаю им… «О-па! Неужели это мы!?» И после уже сами зовут: «У нас новый  спектакль, приходи, снимай». Потом на питерских вышел, которые танцуют буто – очень странный жанр, но зрелищный.

А потом, уже работая арт-директором «Улицы ОГИ» сделал свой проект «Хромодинамика». Для трех персон: музыкант-импровизатор, художник-импровизатор – и я. Риал-видео: «забираю» камерами эмоции  музыканта, эмоции художника и, выводя это на экран, заставлял их видеть, что они делают. Видеть, как им все друг на друга взаимно влияем, друг от друга зажигаемся. Как рисунок возникает под воздействием музыканта, музыка – под воздействием художника, мой видеоряд – под влиянием их обоих, и так далее.

 

«МЕНЯ ЛЮБИЛИ “ТЕКСТОВИКИ”»

Какие образы лучше зажигают? Считается, что резко привлекают внимание «картинка», где дети, «обнаженка» или красоты природы, так?

Да. Только природа больше успокаивает, чем зажигает. И еще: как виджей, я взял себе за правило не использовать образы рекламных моделей. И следую этому запрету. Среди них есть очень красивые, сексапильные, целые картотеки есть. Но это же, во-первых, их работа, во-вторых, работа фотохудожника. И брать это без разрешения – уже некорректно.

Я дошел до того, что начал снимать много-много-много. Целые наборы по тематикам. А потом делать из них «мувики». Есть такая программа – морфинг. Я вот вижу в Интернете интересного художника, его образы, и спрашиваю его:  можно их использовать? Обычно говорят, что да, пожалуйста. Тогда я беру все его работы, продумываю, как они могут сочетаться и с помощью морфинга делаю так, что каждая картина тонко перетекает-переливается в следующую. Таких «мувиков», футажей у меня очень много, все разложенные по тематикам…

Вот я говорил о джазе, что в него окунулся. Тут сначала были нестыковки. Например, музыканты не понимали, почему я прошу их не объявлять названия композиций. Да потому что эти названия могут в корне отличаться от моего понимания визуальной композиции на эту музыку. Из-за этого отличия у зрителя в голове нестыковка будет. И такие нестыковки Но постепенно мне начали доверять. И сейчас я просто выхожу с джазовым коллективом и делаю то, что считаю нужным. При этом, конечно, как правило, их музыку я слушаю заранее, до совместного выступления. Бывало, конечно, делать сходу, с нуля, но очень этого не люблю. А когда я хорошо знаю импровизационную музыку, я её на выступлении заранее предчувствую, догадываюсь, когда в импровизации вступит труба, когда еще какой инструмент – и успеваю представить и продумать образ, который дам на экран.

– А с чем не любите работать?

(Через паузу.) С нойзом. Кто-то считает это музыкой, я – нет. Там не музыкальные законы построения – вдруг ни с того ни с сего влупят какой-то шум, и я сбиваюсь, не успеваю нужный образ найти, и уже всё, у них уже другой образ пошел. Это очень тяжело. Но работать-то приходится. Поэтому стараюсь не чтобы они меня вели, а я их тащил за собой, бросаю им образ, за которым они потянутся музыкой – в общем, ясно. (Тут Александр слегка лукавит. На словах он, может, нойз не любит, но работаем с ним, как с родным. Данное интервью он визировал на своей студии в комплексе «Правда, 24» — прямо перед виджейством в нойз-проекте «Room Sketch: Chess». Фото с «прогона» проекта см. ниже – Ред.)

Павел Жагун, который меня к нойзу подтянул – очень сильный, шикарный. Он ведь еще и литератор, к нему и поэты приходили, и актеры. В итоге актеры вышли на меня и мы мы сделали видеоспектакль по Модильяни, потом по Брэдбери, спектакли «Рождение», «Окно», где два танцора – мальчик и девочка.

Был период, меня стали очень любить текстовики – поэты, писатели. Но кончилось тем, что я с ними жутко разругался и в напарниках у меня осталась только одна девушка, которая живет в Черногории и пишет короткие тексты в духе в духе новелл. Приезжает сюда – и мы с ней работаем. Писатели, поэты – работа с ними требует жесточайшей подготовки, тут я никогда «с нуля» не выйду. Единственный раз попался с финскими поэтами: они что чирикают по-фински, а я ничего не понимаю! Ну, и стал работать с их речью, как с музыкой. После этого они меня в Финляндию приглашали. Но вообще с поэтами работать очень трудно – особенно если это «поэзия для поэтов», тогда без подготовки – вообще труба.

 

«КОГДА СМОТРИШЬ, КАК ДЕЛАЕТСЯ ИСКУССТВО – ТЫ УЖЕ СОУЧАСТНИК»

Знаете, что мне еще помогло опыту набраться? Когда я пришел в «Улицу ОГИ» арт-директором, мне Фёдор Леонидович Фёдоров, банкир, который этот проект финансирует, сказал: «Саша, вот тебе верхний этаж, делай на нем галерейку». Я сначала: «Какую еще галерейку?» А потом понял: это же какой масштаб! Художники и фотографы смогут там выставляться абсолютно бесплатно – это же сколько материала будет! Ну я и взялся. И каждые 15 дней менял в галерейке экспозицию. Это был кошмар! Они же, фотохудожники, бывает, приходят как: «Вот он я! Великий фотограф! Я всё знаю!» А я про себя думаю: «Гос-споди! Ну что ты там такого наснимал-то!» – и голову ломаю, как бы его работы развесить. Сначала я этим очень горел, пытался влезать, воспитывать вкус, объяснять, как движется траектория зрительского внимания, его глаза. А потом понял, что не надо. И стал говорить: вот вам стены, голова есть – развесите.

При всем при этом мне удалось сделать нашу галерею официальной. Её, как положено, зарегистрировали, и любой, кто в нее попадал, получал за это официальный диплом. Единственное что меня чуть напрягало, Федоров поставил одно условие – из любой экспозиции он одну работу забирает себе.

–  Любую, какую захочет?

– Это мы вместе с автором решали. Потому что бывают работы, которые автор ни за что не отдаст. Три года я эту работу тянул, огромную практику получил, художники и фотографы встречались изумительные. Мы отработали технологию, когда фотограф мог прямым каналом давать мне сигнал в аппаратуру, а я к тому времени уже знал, что публика любит подглядывать, как все это делается! Все виджеи свои технологии прячут от зрителя, а я наоборот: пожалуйста, смотрите! Вот у меня плеер, вот ноутбук, вот художник, который на виду краски смешивает и тут же рисует – все открыто! И народ втягивался, ходил между нами, смотрел. Потому что, когда смотришь, как делается искусство, ты как бы уже внутри его, как бы соучастник.

Еще любили подойти и спросить: можно я попробую повиджеить? Да пожалуйста! Так подошел один парнишка из Новосибирска, другой из Питера – у меня поучиться. Получилось, что и я у них учился, их новым для меня приемам, как у них руки по особому работают. Ведь сколько виджеев, столько и технологий, только успевай учиться, перенимать лучшее.

Но кого попало я к пульту не допускаю. Есть круг московских виджеев, приемы которых я уважаю и принимаю. Здесь важно вот что: когда ты себя поймешь, выработаешь свой стиль, то стараешься не допускать в него приемы, которые ему не присущи. Хотя как стилизатор я отработать могу – например, под уважаемого мной Никиту Цымбала. Но всё равно: это будет мной не пережито и сразу видно, что «не мое».

С Наташей Полока мы часто друг друга как бы подтыкиваем, Потому что оба работаем «волной» – видеопетлей, когда камеру наводишь на экран и картинка вдруг начинает плыть. Это намеренная техническая ошибка, но когда ее точно применяешь, она так вкусно работает! Потому что дает не тупое изображение, а оживленное. Другой прием – «техническая петля» на микшере, когда его выход подаешь на вход, и на экране возникает световое пятно – так вот, я научился им управлять, играть им, это уже чисто мой прием, очень тонкий: чуть ошибся, и  идет белый экран, брак, промах.

Когда играет тонкий джазовый музыкант типа Волкова или Тарасова, с ними очень легко: их чувствуешь и аккуратно с ними играешь. А когда играет какой-нибудь жесткий, безалаберный джазист, тебя черт-те куда уносит, руки дрожать начинают – и всё!

 

«ПУБЛИКА ПРИХОДИТ В ОСНОВНОМ ОТДЫХАТЬ»

– Зато на «Fuzzion Day-2011» в «Б2» (гиперссылка на него) виджей Наймушина отработал безупречно. И не только на наш взгляд.

Не согласен. У меня не вышло толком войти в музыку. Аппаратуру-то я поставил, само собой, заранее и как мне всегда удобно в «Б2». Но прямо ко мне посадили барабанщика «Машины времени», сказали: это его место, ему на него билет продан. И вот он сидит прямо рядом, а я не могу толком двигаться, чувствую ритм, но не могу в него руками влезть. Он со мной виджеил, ему было в кайф, смеялся: давай, давай! (Смеется.) А мне было неловко. Потому что люблю такую музыку настолько, что мне в нее надо окунаться целиком, чтоб ничто не мешало.

Публику на таких концертах снимают мои операторы, я их воспитывал и воспитываю жестко. Они дают мне картинку, у меня только контроль над ними. Одновременно три камеры включены, и я выбираю картинку то с первой, то со второй, то с третьей. Одному и камерами рулить, и картинку на экран давать – ни рук, ни мозгов не хватит Потому что, пока ты решил, какой кадр или «мувик» подать, пока его нашел и вытащил, пока вывел, как надо – музыка может уйти, поменяться. Поэтому когда так работаем, со мной сидит напарник: отслеживает камеры, сводит их и мне отдает уже готовый сигнал. Я пришел к тому, что работаем двумя видеомикшерами – один на камеру, другой на компьютер, сводим их и выводим картинку. В итоге научились делать так называемую виртуальную комнату. Тут мне повезло, я один из первый начал это делать. Этакий объем получается внутри пяти-шести поверхностей с меняющейся в нем атмосферой. Вот, например, придет ко мне мастер чайных церемоний: «Хочу у тебя в клубе провести церемонию». – «Пожалуйста!» – «Но у тебя тут стены каменные» –  «Ну и что!» И я делаю ему виртуальную комнату: на одной ее «стене» бамбук, на другой песок, на другой небо… и все пять «стен» не статичные, всюду мув, движение, я могу хоть паровоз по всем «стенам» прогнать… там такие сумасшедшие трюки можно делать!

И вот к чему пришли. Когда в «Улице ОГИ» галерею закрыли, я начал искать студию и нашел в «Правда, 24», где поверху ходит кран, 12-метровая фотографическая циклорама, плюс у меня еще два экрана шесть на четыре метра. На кран ставишь камеры, свет, и песок оттуда сыплешь, или воду льешь..  Даем изображение и на циклораму, и на подиум,  туда еще прожектор выводим, и получается, что пылинки начинают танцевать, а в это время играют живые музыканты… ну такая красота!

–  Можно вопрос о публике: какая она сегодня?

Сегодня люди приходят в основном отдыхать. Поэтому я все меньше стал брать в картинки жесткое социальное. Люди говорят: «Саш, дай красивое: ткани там, воздух, ветер, просто песок… Не давай нам действия – мы и  так загнанные». И вот ищешь для них, даешь, но чтобы без пошлости – чистую лирику тоже давать тяжело. Но интересно.

 

«ВОСПИТЫВАЕТ – ТОЛЬКО МУЗЫКА»

Меня сейчас больше интересует театр. Сделал четыре новеллы: «Воздух», «Вода», «Огонь» и «Песок». Все – с разными танцорами из Питера, у каждого из которых свой театр. За танцорами специально ездил в Питер, высоких отбирал, долго подбирал, персонально приглашал. И под каждую новеллу мы пригласили разных музыкантов с разными инструментами, а я всякий раз виджеил по-разному. Неплохо получилось. Но не идеально. Ведь если в новелле огонь – он должен быть открытый, трехметровый, а я такого сделать не могу. Сделали так: там наверху аквазона и 50-метровый бассейн 4х6 метров – и мы огонь поставили прямо на воде. Или – ветер: он шляпы сдувать должен был, а мы вместо этого чуть подули и все. Зато с водой хорошо работалось.

Мы эти новеллы в августе в Швейцарию, в Финляндию повезем, большой тур по многим странам будет. И там уже ждут.

– То есть, у вас как бы живое кино получается? Реал-клип-мейкерство?

– И да, и нет. Это уже не клип, а короткометражка. Клип – это броский удар на заданную тему. А здесь нас по теме ничто не ограничивает – только мастерство виджея, которое, слава Богу, нарабатывается.

Помните, я о работе в Центре говорил, о виджействе для ее пациентов? Там экспериментировать нельзя было, поэтому я делал прилизанный видеоряд, какой им требовался. Четко и скупо отрабатывал заданную тему. После это сильно пригодилось в работе с театром. Обычно виджею хочется показать все, что он умеет. Но когда ты работаешь с актером, начинаешь понимать, что ты всего лишь маленькая красочка. И тут я сразу и жестко сломал, убил все футажи у себя и выходил строго с одной краской, чтобы даже шанса перебить актера не было. Последнее время при такой работе я даже проекторы использую лишь как световые приборы, не даю ими  видео, а использую просто как световой тон. Потому что нельзя давать на экран образ, когда в образе уже актер, нельзя этого делать!

Бывает, денег надо заработать, часто приглашают на ночную дискотеку. Иду и вижу, как там виджеи отрываются, лупят на экран, что попало: палки, колеса, игрушки! Спрашиваю их: «Зачем?!» – «А красиво! И публике нравится!» Так я после публику спрашивал: «Понравились экраны?» Мне: «Что? И экраны были?» При этом ко мне в студию приходит элитная танцевальная публика с требованием: покажи, какой ты крутой! И приходится показывать, четыре часа держать публику, давая такие футажи для транс-музыки, какие она представить не могла. Раз вы требуете – я вас за собой поведу!

Есть такой жанр – баттл, битва между диджеем и виджеем. Кто из них за собой публику поведет. У меня там интересный опыт был. Но его трудно назвать соперничеством. Потому что «против меня» на сцену диджеями вышли не музыканты, а технари, программисты звука с целью протрясти им мозги зала. Я от них сначала взвыл, а потом попытался заставить их тоже думать образами. Чтобы они давал хоть какую-то музыку, а не голый ритм. И те, кто поумнее, видя моё дело, начали что-то там под меня верное подмешивать!.. Когда умный диджей-программист попадает со мной в один сет, он обычно потом и говорит: «Слушай! Как ты нас тащил! Как мы вместе сработали!»

Ну, да… потому что воспитывает, даёт мировоззрение – только музыка.

Голая техника здесь не прокатит.

 

Беседовал Дмитрий Филатов

Фото: Александр Стернин. 

Один комментарий

  1. Владимир

    Саня Привет! Ну тебя жизнь помотала, я недавно узнал, что Игорь Плисов умер. Вспоминаю как мы играли в ансамбле.Нет твоих координат, так бы увиделись.

Оставить комментарий