Прог всегда прав

Май 31, 2011

Прог всегда прав

Интервью с лидерами группы Uphill Work Константином Бенюмовым (слева на фото) и Львом Ганкиным: о российском прогрессив-роке и жизни в нем. Автор — музыкальный журналист Александр Горбачев.

*   *   *

– Все говорят – прог-рок, прог-рок. Вы-то сами что думаете – насколько корректно называть вашу музыку прог-роком?

Ганкин: Я считаю, что да, корректно. То есть да, действительно, я, как многие знают, люблю прог-рок, и естественно, коль скоро я его люблю, я его в какой-то мере пытаюсь играть. Но не так, как это делают мои современники в подавляющем большинстве. Поскольку состояние нынешнего прог-рок (оставим в стороне то, что он уже давно никуда не прогрессирует) мне представляется довольно безрадостным. Он живет в каком-то своем гетто, существует для 50 человек – а на самом деле, в этой музыке вполне есть потенциал для того, чтобы ее слушали не 50 человек… а 60 (смеется). Я, конечно, не готов сказать, что сейчас придет группа Uphill Work и все это изменит, но тем не менее – в мою задачу отчасти входит повернуть лицом к этой музыке людей, которые к ней располагались задницей.

Бенюмов: Забавно, что я, в отличие от Левы, особой любовью к прог-року никогда не был знаменит. Я вообще гитарист скорее блюз-роковый – я понимаю, что это звучит кисло, но без особого стеснения готов это признать. И мне кажется, что если б я играл в блюз-роковой группе, это было бы чудовищно. А с прог-роком это становится интереснее и для группы, и для меня.Ганкин: На самом деле, в излишней любви к прог-року сложно заподозрить всех участников группы – кроме меня и, может быть, отчасти барабанщика. У нас у всех разный бэкграунд – басист, например, раньше участвовал в трэш-металлических коллективах, а для души играет какие-то латинки и джазовые стандарты. Единственная ситуация, при которой мы все вчетвером могли бы объединиться, – это ситуация как раз той музыки, которую мы условно определяем, как прог-рок. В которой есть достаточная свобода выразительных средств, чтоб и отсюда немножко налить, и оттуда налить, и так далее.

– Любопытно при этом, что при всей этой свободе прог-рок почти не востребован. В последние 10 лет так или иначе заново становились модными почти все стили поп-музыки – а никакого большого ревайвла прог-рока так и не произошло. Почему?

Ганкин: Ну, на самом деле, ревайвл был и есть – просто такого масштаба, что это не достигает, условно говоря, хипстерской прессы и всего подобного. С другой стороны – ну вот есть группа Muse, которая значительным образом этой музыкой вдохновляется и которая вне гетто. Есть группа The Mars Volta. Нет такого ревайвла, когда люди пытаются сделать действительно то же самое, – то есть прог-рок живет в современной музыке такой полужизнью. И живет он такой полужизнью, если все-таки принять содержащийся в вопросе тезис, потому что он этим доволен. Я участвую в многочисленных форумах в интернете, посвященных прог-року, даже пользуюсь там каким-то авторитетом, – и я понимаю, что эти люди во многом и живут на этом вот отрицании мейнстримовой культуры, на элитарности, которая давно уже мнимая, на обиде. Она их очень во многом питает, вот эта обида на весь мир: мол, то, что вы слышите по радио, говно, а то, что мы, избранный круг, ценим – это прекрасно. И они не хотят, чтобы было иначе.

Бенюмов: Но зато они и не лезут на YouTube комментировать видео Леди Гаги в том духе, что это говно, слушайте прог.

Ганкин: А они и не знают, кто такая Леди Гага. Они с трудом ее отБритни Спирс отличат. Им это неинтересно, и они этим довольны – в том числе сами музыканты. Вот мы ездили на «Пустые холмы», там наряду с нами играла одна группа, не будем называть имен, – такую музыку мудреную и сложную в производстве, на стыке импровизации, мат-рока и чего-то еще. Вскоре после этого я в ЖЖ натолкнулся обсуждение прог-блока на «Холмах», где люди писали: ну, мол, Uphill Work вроде неплохие, песенки милые, но что потом вышло – это полный трэш. А потом туда приходит участник группы и пишет – да вы послушайте Айвза! Вы послушайте Мессиана! О чем мне с вами вообще говорить? Внимание, вопрос: а) нужно ли слушать Мессиана; б) на хера он туда пришел? И вот так устроено общение между прог-роком и какой-то средой остальной.

– А что такая эта прог-роковая среда здесь? Она существует? Это какое-то гетто вокруг журнала «InRock»?

Ганкин: Она существует – и она мне, безусловно, не нравится. И дело тут не в журнале «InRock» – его издают прекрасные люди, которые мне очень нравятся, и делают они прекрасное дело, так и запишите. Но вот все остальное меня не привлекает абсолютно. Например, хедлайнером прог-блока на «Пустых холмах» была группа «Оргия праведников». Точка. Мне кажется, что дальше говорить особенно нечего. Хотя это не значит, что у нас нет хорошей музыки, каким-то боком с прог-роком связанной, – есть ведь группа «Дети Picasso», или группа «…И друг мой грузовик», или Iva Nova, и так далее.

Бенюмов: Что меня еще удивило на «Холмах» – что у аудитории, которая там была, присутствует некая приятная любознательность, которую я давно не замечал в слушателях музыки вокруг нас.

Ганкин: Вообще, мы, естественно, с первых дней существования, когда нас стало четверо, принялись искать себе контекст. И до поры до времени у нас ничего не получалось. Сначала мы попробовали примкнуть к условному инди-движению, к «Аванту». Выступили на фестивале, куда нас позвал Максим Сильва-Вега, – но, мне кажется, там не прозвучали. Те же самые отзывы в интернете были такие: какая-то заумь, непонятно что такое, нет стены шугейзового звука, нет построковой поволоки, под это не потанцуешь, не помечтаешь, музыка не очень атмосферная, непонятно, что с ней делать. Так что тут нас постиг некоторый провал. А от прогового гетто мы старались всегда убежать. Но так уж получается, что мы все-таки близки к нему. И уж если так – нужно тогда попробовать его чуть-чуть изменить и сделать его посимпатичнее.

– А было еще какое-то существование, когда вас было не четверо?

Ганкин: Ну да. Началось все в 2002-м году. Мы до того с Костяном играли в очень плохой группе под названием Rush Hour – ну, такой школьный дешевый поп-рок; вокалист – гот, лидер-гитарист – любитель Led Zeppelin. Костя играл на ритм-гитаре – соло доставались по большим праздникам. Мне соло доставалось, но не доставалось сочинительской деятельности.

Бенюмов: Получалось, что песни писали все, кроме нас. А потом группа потихоньку развалилась – ну просто все перестали мочь уделять время. И где-то через месяц после распада Rush Hour мы решили, что надо что-то делать дальше.

Ганкин: Причем поначалу мы собирались выступать вдвоем – клавиши и гитары. И даже петь не собирались – но быстро поняли, что сочинять инструментальную музыку все-таки руки коротки. Но вдвоем играли долго и даже записали кустарным образом что-то вроде пластинки – кажется, весь ее тираж погиб.

Бенюмов: Ну у меня есть болванка, но я никому об этом не рассказываю. (Смеется.) Это было любительство полное.

Ганкин: Так прошло года два или три, после чего мы поняли, что и задача странная, и справляемся мы с ней не очень, чего-то не хватает. А дальше – как в любой группе: начали искать музыкантов и нашли.

– Вы говорите, то было любительство. А сейчас что? Это же не превратилось в профессию? Если обострять – вы играете для одних и тех же людей более-менее.

Ганкин: Тут надо слово «профессия» определить – либо мы о профессиональной игре на инструментах, либо о профессиональном музыканте, человеке, который только этим и живет. Если второе – то, увы, нет.

Бенюмов: Мы как-то давно признали, что музыкантами-музыкантами мы не будем.

Ганкин: Это было бы мило, это было бы здорово, но очевидно, что с музыкой, которую мы играем, это возможно. Мы как-то давно с этим смирились и не делаем ничего для того, чтобы это изменить, ввиду бесполезности каких-либо действий. Но если говорить о профессионализме в другом значении, то да, конечно, за эти годы мы стали лучше играть. Более того, в нашей группе есть профессиональный музыкант! Один. Наш басист закончил Институт современного искусства по классу бас-гитары и говорит, что нам надо играть не в такой пульсации, а в такой, а здесь нужно поддать вот такую тесситуру. Мы им очень гордимся.

Бенюмов: На самом деле, когда нас стало четверо, это был важный бытовой-обстановочный водораздел, потому что одно дело – играть вдвоем дома, а другое – на человеческом оборудовании и четче понимая, что ты делаешь.

– Ну то есть это для вас отдушина, хобби или главная вещь в жизни?

Бенюмов: Мне трудно ответить. Понятно, что это не деньги, понятно, что репетиции – после работы. С другой стороны, эта группа существует 8 лет, за это время я сменил несколько работ, семей, чего угодно – а группа осталась.

Ганкин: И потом, в слове «хобби» есть некоторый оттенок того, что это нечто, что ты делаешь в отрыве от какой-то основной деятельности. А на самом деле, это во многом важнее, чем то, чем мы зарабатываем деньги. Я не считаю себя великим музыкальным журналистом, честно, – это нечто, что мне нравится производить, но если это перестанет приносить деньги, а начнет приносить деньги разгрузка вагонов, я пойду разгрузчиком вагонов. А вот участником группы Uphill Work я с удовольствием останусь до тех пор, пока она будет существовать.

– Но в целом это все-таки история для самих себя? Ну ведь явно же, я прошу прощения, конечно, что большая часть зрителей – ваши друзья, и они приходят на ваш концерт, ну…

Ганкин: Потусоваться? Ну да. Но я считаю, что то, что они приходят, в любом случае лучше, чем если бы они не приходили вовсе. И на самом деле, в последнее время все это чуть-чуть переменилось. В этом смысле крайне позитивным опытом оказались те же «Пустые холмы». Никто из нашего круга туда не поехал – потому что, понятно, наш круг этого всего побаивается. И я сам был таким же – меня пришлось уговаривать ехать, я до этого ни разу в жизни в палатке не ночевал. А было на удивление отлично – притом что отыграли мы, на мой взгляд, так себе, куча народу стояла у сцены, пританцовывала и что-то ободряющее говорила. А потом мы играли на афтепати фестиваля вместе с «Краснознаменной дивизией имени моей бабушки» и «Лампой Ладино», из знакомых опять никто не пришел, потому что была середина июля, – и вдруг выяснилось, что в зале 70 человек, и многие нас знают, подходят, что-то спрашивают, подходят ближе к сцене. Это был очень приятный опыт – и мы верим, что в этом смысле лед как-то тронулся.

– Вот было сказано, что вашей музыке предъявляли ту претензию, что под нее не помечтаешь и не потанцуешь. А что с ней предполагается делать? Какие были задачи?

Ганкин: Эту музыку, на мой взгляд, предполагается слушать. Мне никогда не было понятно, зачем с ней делать что-то еще. Музыка – это вещь, которую слушают.

Бенюмов: Нет, ну просто понятно, что мы, как ни крути, часть московской клубной сцены. А от московской клубной сцены, конечно, ожидают музыки более комфортной – чтобы можно было прийти с пивком и приятно провести время. Я не про элитарность – но наша музыка все-таки настроена на подготовленного слушателя, который готов именно слушать, что-то узнавать знакомое, что-то понимать интересное и так далее.

Ганкин: Я тут поспорю – я не уверен, что подготовка требуется. Требуется любопытство.

– Ну то есть на уровне замысла эта музыка про полет мысли, а не про самоидентификацию, грубо говоря? Ежели под нее не надо мечтать.

Ганкин: Почему не надо? Хочется – мечтай! (Смеется.) Но на уровне замысла – нет. Я под музыку, которую я слушаю, не мечтаю. Но в любом случае – нельзя сказать, что это аналитическая вещь, а не чувственная. Потому что эта дихотомия между музыкой аналитической и чувственной предполагает нашу любимую дихотомию музыки от сердца и от ума. Тогда как на самом деле музыка – она и от того, и от другого всегда.

– Если не пытаться припереть вас к стене, я вообще хотел спросить, чего вы изначально хотели делать?

Ганкин: Мы хотели сочинять мелодичную музыку. Когда мы отправили наш первый альбом моему знакомому из Америки, он в ответ прислал довольно трогательную рецензию и в ней написал фразу, которую мы после этого вывесили на MySpace таким девизом. Она звучит так – we make prog sound easy. Собственно говоря, это очень точно – хотя мы это сами так и не формулировали. Нам хотелось делать музыку, которая была бы, с одной стороны, мелодичной, а с другой – достаточно изощренной; чтобы в ней не все становилось понятно с первого раза.

– Зацеплюсь еще за озвученный тезис про то, что прог-рок перестал прогрессировать. А вы? В смысле – вот ваш второй альбом, это развитие или еще одна манифестация того же самого?

Бенюмов: Для меня совершенно очевидно, что песни стали лучше. Они более продуманные, они менее нарочито заковыристые, они естественнее, они лучше сыграны и лучше спеты, они доставляют мне лично куда больше удовольствия.

Ганкин: Скорее, это манифестация того же самого. Просто мы ощутили, что сейчас можем манифестировать это то же самое с некоторым, будем надеяться, большим резонансом, и уж точно – с большей полнотой, с большей уверенностью в себе. Развитие, по-моему, вообще немного overrated-категория: когда каждые две недели тебе наскучивает что-то одно и ты начинаешь делать что-то другое, это тоже слишком, это скорее говорит о твоей нестабильной психологической ситуации. Перед нами сейчас стоит скорее задача довести до некоего промежуточного совершенства тот саунд, стиль и жанр, в котором мы существуем.

– Не могу не задать традиционный вопрос про английский язык. Почему?

Бенюмов: Во-первых, это, конечно, дань традиции – мы всегда слушали англоязычную музыку, и когда мы начинали что-то придумывать, у нас не было даже идеи, что можно делать музыку на каком-то другом языке. Потом, я допускаю, что это не то чтобы даже эскапизм, а такая застенчивость – гораздо труднее написать на родном языке что-то содержательное, и главное – нераздражающее и не дурновкусное. Текст вообще на каком-то этапе в нашей музыке играл роль сугубо второстепенное – поэтому было легче сделать нейтральное по-английски, чем что-то потенциальное чудовищное по-русски.

Ганкин: У меня был совершенно другой бэкграунд, чем у многих моих ровесников. Я никогда не слушал русскую музыку. Я впервые услышал группу «Кино» позже, чем King Crimson. Музыка на русском языке мне никогда особенно не нравилась, мне это все всегда казалось dated – устаревшим, простым, слишком неинтересным. Сильно позже, когда я уже превратился в фанатичного меломана, собирателя и так далее, я нашел, что и у нас были какие-то вещи, которые серьезно выделяются из общего ряда. Которые и представлены в моем списке. На самом деле, сейчас я уже не исключаю появления русского языка в музыке Uphill Work – потому что русскоязычного пласта в той музыке, которую мы играем, не существует в принципе, и, может быть, было бы интересно, чтобы он появился. Но пока что попытки сочинять песни на русском или переводить существующие ни к чему хорошему не привели – хотя мы пытались.

– То есть пластинки в твоем списке…

Ганкин: …это не музыка, с которой я рос. Это музыка, которую я знаю и люблю сейчас. В том, с чего я начинал, вообще ничего такого не было. А потом появилась группа «Аукцыон», группа «Вежливый отказ», ну и так далее, банально – я читал много интервью в рамках Среды Горбачева, и так понял, что у многих было подобным образом.

Бенюмов: «Аукцыон» – это вообще такая группа, которая многих примиряет с русской музыкой.

– Возвращаясь к текстам – все-таки у большинства здешних англоязычных групп они совсем простые и сугубо функциональные. А у вас довольно распространенные.

Ганкин: Это правда. И это действительно поймут три человека. Штука в том, что, в отличие от Кости, у меня очень мало разговорной английской практики в жизни было и есть. Зато я на английский много читаю и пишу. Поэтому мой английский сугубо письменный. Так не говорят.

Бенюмов: Не говорят – и не поют, само собой. У нас есть маленькая традиция – когда появляется новый текст, я, во-первых, не сразу могу понять, о чем это, а когда понимаю, япредлагаю Леве произвести маленькую сессию, чтобы я ему объяснил, что некоторые слова произносятся по-другому, а другие не могут в таком контексте употребляться.

Ганкин: Иногда Костян, правда, манкирует своими обязанностями – в результате на новом альбоме есть прекрасное словосочетание «испаряющийся чайник», хотя я имел в виду, что из него пар идет. В общем, именно из-за того, что мой английский письменный, получаются витиеватые конструкции – после чего это автоматически превращается в некоторую фишку. Потому что музыка чуть с витиеватостями и текст чуть с витиеватостями.

– А важно ли, чтобы слова было слышно? Название нового альбома, «Dribs & Drabs», будто бы намекает, что неважно.

Ганкин: На этапе первого альбома и раньше – точно было неважно. Название взято потому что очень нравится фонетически – и потому что альбом был записан живьем, практически без дальнейшей полировки, то есть – вот оторвали бумажку, вот она есть в таком виде, в котором она оторвалась. Получаются такие обрывочки. А что касается текстов, то в последнее время все стало немножко меняться. Мне стало более интересно рассказывать внятные истории, нежели просто заполнять пространство бессмысленными английскими словами и выражениями. У половины песни на новом альбом и все песни, написанные уже после, наделены каким-то осмысленным текстом.

– Так а не напрягает, что их не услышат?

Ганкин: Я думаю, что сейчас настал ровно тот момент, когда напрягать начнет.

Бенюмов: Мы иногда на концертах объясняем, о чем будет песня. Потому что – ну на чужом языке трудно придумать образный текст, который будет правилен и понятен, и проще придумать сюжет. Сюжетных песен в принципе сейчас мало, и прикольно, когда есть что рассказать перед песней на концерте.

Ганкин: Наверное, самая осмысленная – про Макса. Она посвящена некоторому человеку вымышленному, который автору неприятен, даже противен, потому что в нем воплощаются пороки, которые мне неприятны в окружающих меня людях. Он необычайно пафосен и выражает свои мысли чрезвычайно патетически, он такой яппи, у него все очень распланированно, он гордится своей работой, он считает себя важным человеком, и вообще он такой серьезный, мерзкий и раздражающий. Но при этом все подано в достаточно шутливой форме, не то что – «убей его!» Скорее – давайте проявим милосердие к его кошмарной зацикленности на собственной персоне. Примерно так.

– На Среде («Среде Горбачева» – Ред.), как правило, выступают группы либо модные, либо дикие. Вы явно ни первое, ни второе. Вы никак специально не одеваетесь, вы звучите старорежимо – это сознательная позиция?

Бенюмов: Ну как. На уровне восприятия музыки мы все любим в той или иной степени олдовое звучание. Подсознательно к нему стремимся. Я, например, не использую всякие современные примочки, потому что мне просто не нравится этот звук. Мне нравится, как звучит овердрайв ближе к 60-м – мне кажется, это стильно.

Ганкин: Я тоже про это хотел сказать – а не про то, как мы одеваемся. Что тут говорить, я не разбираюсь в моде, и мне кажется, что это явно не первостепенной важности вещь. Если рядом появится человек, который даст по этому поводу дельный совет, мы с удовольствием попробуем. А что касается звука… Одна из претензий к Uphill Work даже изнутри прог-рокового гетто заключается в следующем: окей, в группе важную роль играют клавишные – но что за навязчивое фортепиано? Столько разных инструментов – орган, синтезатор, миди-клавиатура, через компьютер можно подключить и использовать миллион разных звуков. И это очень важный момент – мне неинтересно совершенно все это использовать. Мне кажется, что фортепиано катастрофически недоиспользовано в рок-музыке. С ним столько еще всего можно сделать, чего еще не делали пока! Да и вообще мне вообще кажется, что в последнее время наблюдается слишком сильный перекос в сторону звука от собственно песен. При обсуждении пластинки обращается непропорционально большое внимание на то, как она звучит, в ущерб тому, что, собственно, записано. А на самом деле хорошую песню можно спеть под гитару, под фортепиано, акапелла в пьяном виде в подъезде – и она будет хорошая.

– Странно это слышать от поклонника King Crimson.

Ганкин: Элементарно! У меня в студии «Траектории звука» сидели Эдриан Белью с гитарой и Эдди Джобсон со скрипкой – и вдвоем играли композицию «Larks’ Tongues In Aspic» одну из самых мудреных и сложных, без малейшего овердрайва, без баса, без барабанов, без всего. И это было волшебство.

– Ну то есть вы сознательно противопоставляете себя современности или это так получается?

Ганкин: Мне кажется, что при формировании представления о духе времени, необходимо учитывать и те явления, которые нарочито себя противопоставляют этому духу времени. Но мы не то что нарочито противопоставляем себя. Если так получается – ну, так тому и быть. Я лично вообще не очень отождествляю музыку со временем – не только нас, вообще любую музыку. То есть мне тоже в некоторых вещах слышится попадание в нерв эпохи, но это необязательное качество.

– У меня еще был к Леве личный вопрос. Вот ты одновременно и музыкант, и журналист, и коллекционер. Как ты это разграничиваешь – ну или сочетаешь? Я просто всегда несколько скептически относился к ситуации, когда человек одновременно музицирует и пишет про музыку.

Ганкин: Да ну, а мне кажется, это наоборот помогает. У тебя появляется дополнительный план восприятия музыки – чисто исполнительский. И, например, завязать контакт с музыкантами мне во многом из-за этого проще – ну то есть, если ты берешь интервью, всегда можно, чтобы собеседник проникнулся к тебе симпатией, для начала поговорить про то, как это делает, а потом уже задать какие-то более общезначимые вопросы. Это страшно помогает. Плюс к тому – это позволяет воспринимать музыку с двух перспектив, с внутренней и с внешней. И сравнивать эти ощущения, и на основании этого сравнения делать какие-то любопытные выводы. В общем, это здорово. Никакого конфликта интересов здесь нет. Я бы всем советовал попытаться поиграть на инструменте, посочинять песни, понять, как это происходит. А что касается коллекционирования – то с этого все и началось. Сначала я стал интересоваться музыкой, которая содержится в каких-то более глубоких пластах, затем я стал ее играть, а затем жизнь сложилась так, что я превратился в музыкального журналиста.

– А насколько в коллекционировании существует тот момент, что редкость пластинки сама по себе делает ее хорошей?

Ганкин: Такой момент отчасти был, но сейчас, надеюсь, его уже нет. Это безусловный порок огромного количества коллекционеров, который многие из них, включая меня, осознают – и пытаются с этим бороться. Мне хочется верить, что я поборол. Безумное количество редкостей проходят через меня, которые были говном и говном остаются. Надеюсь, я все-таки ценю музыку за то, какова она есть, а не за то, что я за пластинку выиграл тендер у 5 бородатых коллекционеров 48-го года рождения.

– Насколько в этой «глубине» больше хорошей музыки, чем на поверхности?

Ганкин: Ее не больше, но она там есть. И это подтверждается моими многолетними изысканиями в этой области. То и дело выныривают какие-то прекрасные вещи, которые оказались просмотрены широкой публики по трагической случайности, хотя они всяческого почета и популярности заслуживают. Это то, что держит на плаву, это самое главное, это самое счастливое событие в жизни каждого коллекционера – когда ты держишь в руках запиленную пластинку, выпущенную тиражом 99 копий, ставишь в проигрыватель и понимаешь, что это дико круто, это нужно выкладывать в сеть, об этом нужно всем рассказывать и так далее. Другой вопрос, что вот тут-то и возникает конфликт интересов. Потому что если выложить в сеть – музыка перестанет быть твоей сокроенной находкой. И я в сеть ничего не выкладываю.

– Так как тогда делиться этим восторгом, оповещать общественность?

Ганкин: Написать про это, заставить еще 250 человек включить себе это в вишлист, проделать те же самые усилия – и в конце концов получить то же самое счастье. Потому что – ведь если я просто выложу, люди, которые это скачают, у них не будет моей эмоции. Безусловно, они познакомятся с какой-то хорошей музыкой – но не более того. Хотя я сейчас собираюсь открывать отдельный сайт с рецензиями на редкие пластинки – и по два-три трека я туда обязательно выкладывать буду. И я надеюсь, что, может быть, и с помощью сайта, и с помощью группы, и с помощью всего остального чуть-чуть попробовать поднять волну интереса к этой всей музыке. Вообще, если можно как-то сформулировать цели моего музицирования, то вот как: мне отчаянно хочется доказать, что музыка прог-рок не исчерпывается тем, что, как правило, приходит в голову, когда звучит это слово. То есть тяжеловесной монументальной шнягой про драконов и голых баб в доспехах. Нет, нет! Это музыка, в кот есть место юмору, какому-то порыву, музыка, в которой есть место чувству, простите. Это музыка, в которой есть место всему, как и в любом другом жанре. Другой вопрос, что да, так вышло исторически, что термином зачастую описывается всякая хуйня.

– Опять же традиционный вопрос – чем, на ваш взгляд, объясняется то, что сейчас так много новых групп? Их вообще стало больше – или это мнимое ощущение?

Ганкин: Конечно, я чувствую, что что-то происходит, и у меня это вызывает радость. Несмотря на то что мне лично не близки половина музыкантов, что играют на «Средах», я рад, что они существуют. И мне в любом случае мне кажется, что сейчас происходит больше чего-то, чем 10 лет назад – но, может быть, просто потому что я стал знать об этом больше.

Бенюмов: Да, это отчасти вопрос информированности. И вообще, мне кажется, сейчас стало больше людей, которым есть дело до музыки. И самой музыки стало больше, и ниш, в которых она существует.

– И вследствие этого исчезли большие артисты.

Ганкин: А вот и славно! Я за исчезновение больших артистов, равно как и больших государств. Я за дробность, я за Швейцарию против Советского Союза, я за миллион прекрасных маленьких групп против одной Земфиры. Мне кажется, что какое-то мелкое копошение всяко более продуктивно, чем существование в тени большого гиганта.

– Но неужели не хочется масштаба, Истории с большой буквы? Или можно без нее обойтись?

Ганкин: Честно? Я думаю, что да, можно.

Александр Горбачев

Источник: портал «Среда Горбачева»

Фото Елены Головиной, Екатерины Рабей, Константина Проворов, Анастасии Головатенко (со страницы Uphill Work ВКонтакте), с портала «Среда Горбачева» и других сетевых ресурсов

 

Похожие Посты

Добавить в

Оставить комментарий