Андрей Виноградов: «Душевная боль лечится только сочинением музыки». Часть Третья

Дек 15, 2010

МУЗЫКАНТ

 

«На лире счастливой я тихо воспевал

Волнение любви, уныние разлуки —

И гул дубрав горам передавал

Мои задумчивые звуки…»

(Пушкин)

– Как вообще строилась ваша жизнь, до музыки и вместе с ней?

– Родился в Екатеринбурге, но жил вначале практически в тайге – в горном поселке Калья и в Североуральске. Там работали родители. Отец – инженер, сначала был маркшейдером на шахте, потом стал директором СУБРа (Североуральского бокситового рудника). Мама – учительница литературы и русского языка. Детей в семье было двое – я и брат Дмитрий. Отец, при всей своей «технической» рациональности, был еще и музыкальным человеком, дома много играл на гитаре, на аккордеоне. И я музыкой как-то случайно, как бациллой какой-то, заразился. Меня от нее пытались вылечить, хотели, чтобы я пошел по технической части, в горный институт, стал инженером со стабильной зарплатой…Когда я решил поступать в Екатеринбургское музучилище на композиторское отделение, мне дома сказали, что я с ума сошел, и всячески пытались отговорить – разумными, так сказать, цивилизованными методам. Объясняли, что стану безработным, буду влачить нищенское существование (смеется)… Отчасти так и получилось.

– Был момент триумфа, когда вы доказали обратное?

– Очень интересный вопрос – он в такую точку моей биографии попадает, о которой я мало кому рассказывал. Дело в том, что меня из училища на два года забрали в армию. И по возвращении пришлось довольно-таки серьезно догонять. Но я остался без средств – и стал играть в ресторанах. Там пришлось иметь дело с не самым лучшим репертуаром, откровенной попсой… Работа эта была, конечно, грязноватая.

– Нет ли опасности в таких условиях потерять квалификацию?

– У меня целый конфликт произошел на эту тему. Я учился ведь на композиторском отделении, а там чопорные девушки, чопорные педагоги, для которых существует только классика и ничего боле. И когда до завотделения дошло, что я работаю в ресторане, она вызвала меня и сказала: или вы будете продолжать учиться здесь – или работать там. Вот так жестко был поставлен вопрос.

Это был1980-й, я тогда существенно расширил музыкальные интересы, хотел попробовать что-то новое. Помню, в Екатеринбург приехал ансамбль «Арсенал», он только-только начинал играть джаз-рок. Я случайно попал на концерт и был буквально сражен терпким сочетанием рока и джаза с трубами Козлова. И стал – параллельно с работой в ресторане – писать джаз-роковые композиции на фортепьяно

– То есть вам удалось остаться в училище?

– Ну, так как меня поставили перед выбором, пришлось подумать, как действовать. У меня в запасе уже было несколько достаточно объемных сложных джаз-роковых композиций. В Екатеринбурге такое не было распространено, и я поехал в Москву и попытался поступить в училище им.Гнесиных. И там познакомился с педагогом и композитором Игорем Брилем. Он – очень интересный пианист: не просто джазовый – джаз играют многие, не имея никакого отношения к классике. А у Бриля великолепное академическое образование, он прекрасно играет рок-н-ролл, буги-вуги и блюзы, сложнейшие джазовые композиции – и в то же время исполняет Баха, Бетховена, Моцарта… И вот к нему-то я и попал на прослушивание, сыграл несколько джаз-роковых композиций. Кстати, Бриль тогда очень увлекался камнями, и я привез ему в подарок камень, добытый моим отцом в шахте с глубины 700 метров. Не самоцвет… сейчас уже не помню названия – он был фигурный, прозрачный, с кристаллами. Композиции мои Брилю понравились. У него есть такой особый, говорящий взгляд – он, к слову, очень хорошо работает с залом, добиваясь контакта именно взглядом… так вот, он на меня посмотрел и так размеренно сказал: «Я. Вас. К себе. Беру». Это был триумф! Я поехал в Екатеринбург, пришел в училище, сообщил, что меня берет к себе Бриль в Москву. Это дошло до заведующей теоретико-композиторского отделения, она меня вызвала и сказала: «Беру все свои дурные слова и мысли о вас обратно, вы оказались способным человеком, а вовсе не ресторанным музыкантом». Хочу вспомнить еще одного своего педагога. Еще в Североуральске мне посчастливилось познакомиться с Вероникой Анатольевной Шмайгер. Она была именно культурной пианисткой – в отличие от многих. Вот, у меня сейчас дети учатся в музыкальной школе. Им ничего не рассказывают о композиторах! А Вероника Анатольевна меня в контекст погружала, создавала обстановку, давала представление о времени, когда сочинялось то или иное произведение. Чтобы, играя, например, Моцарта, я хорошо представлял, в какой обстановке он жил и творил. Я, честно говоря, тогда это не воспринял с должным вниманием – наверное, поэтому из меня и не вырос классический пианист.

– Некоторые ваши коллеги говорили нам, что в какой-то момент классический репертуар стал их отторгать. Не они его – а именно он их.

– Очень важный момент! Очень правильно подмечено! Классическая музыка в том виде, в котором существует сегодня, – уже музей. И, чтобы в современном музыкальном пространстве правильно ориентироваться, надо это хорошо понимать. Конечно, когда вокруг попса с весьма примитивной музыкальной мыслью или полным отсутствием таковой, на классику стоит опираться – как база, как некий творческий ориентир она годится. Но! Академисты, которых я знаю очень много, слишком закрыты, закомплексованы, зашорены относительно новой музыки. Полностью законсервированы в своем музее. Из-за страха оторваться от привычного. Это – как из уютного дома, где есть вкусный кофе и теплая постель, выйти на улицу, где сквозит и каплет. А на самом деле, в жизни в одном месте идет концерт классики, а рядом, за стенкой – рок-концерт металлический. Жизнь есть жизнь, два концертных зала: в одном – одно, в другом – другое… И как тут быть?

Все время идет внутренняя борьба: если слишком радикально переходить из одного в другое, восприятие музыки становится слишком легким, самонадеянным, глуповатым.

Сегодня мои дети занимаются в музыкальной школе для, так сказать, общего образования. И там настолько академически настроенные, законсервированные педагоги, что есть опасность – детей отучат мыслить самостоятельно. Я пытаюсь этому препятствовать, знакомлю детей с современной музыкой во всем ее богатстве. Они увлекаются «Битлз», слушают Стинга, подбирают со слуха. Меня отец так учил исподволь: приходили гости, садились компанией, начинали петь, а я, сев за фортепьяно, должен был поймать со слуха тональность и быстро саккомпанировать. Этим академизм сходу вышибается.

– Опыт работы ресторанным пианистом, исполняющим попсу, – исключительно отрицательный с точки зрения ремесла и мастерства?

– Его профессиональное значение состояло только в том, что пришлось разучить много очень разной музыки. С нравственной точки зрения это однозначно портит музыканта. Там есть один момент, сильно способствующий деградации: в абсолютном большинстве ресторанной музыка – чудовищно примитивна. Как и публика, которая ее заказывает. Хотя, говорят ведь, что отрицательный опыт – это все-таки тоже опыт…

– А можно ли приподнять публику до себя?

– Нет. Это утопия. Дело в том, что люди, которые приходят в ресторан за деньги купить музыку – они, как правило, примитивны в музыкальном смысле.

– Родители ваши изменили свое мнение об ущербности карьеры музыканта?

– Да, здесь тоже был интересный момент. Мой первый полный диск — «Песни дриады», на стихи поэтов Серебряного века. Когда я показал его родителям, они были в восторге, даже не ожидали такого. Маме это было близко как преподавателю литературы, но и отцу понравилось, хотя он человек не романтический, совершенно далекий от поэзии Серебряного века – не читал и не собирался. Но вот как-то так – не через поэзию, так через музыку – мы с ним сблизились.

 

«О лира, друг мой неизменный,

Поверенный души моей!

В часы тоски уединенной

Утешь меня игрой своей!»

(В.А.Жуковский)

– По какому принципу вы выбирали для этого проекта авторов поэтических текстов?

– Начнем с того, что это, вообще-то, был заказ. Коммерческий, при том, что музыка – не совсем коммерческая. До этого я сотрудничал с певицей Галиной Липиной, делал аранжировки ее мелодий, а потом показал ей свои песни на стихи поэтов Серебряного века. И так эта история началась. К слову, песни, которые я тогда показал, сочинялись совсем не на заказ. Бывает такое состояние душевной боли, которое лечится сочинением музыки – просто чтобы эту боль заглушить. И некоторые вещи были сделаны именно по этой причине – для себя. Например, «Вновь белые колокольчики» — ее я считаю лучшей в альбоме. «Искатели жемчуга» на стихи Гумилева, «Над водой» Ахматовой, «Порыжели холмы»… Все это я писал исключительно для себя, находясь в каких-то тяжелых ситуациях. Впрочем, «Искателей жемчуга» я писал, наоборот, на душевном подъеме.

 

 

– Откуда вы берете названия для своих оригинальных вещей?

– У меня есть альбом «Daylight Breath» в стиле нью-эйдж, современная электронная академическая музыка. Так вот названия для его композиций рождались так же, как и сами композиции – по настроению и непонятно откуда. Бывает, просто играешь, играешь что-то – и вдруг случается какое-то событие, или возникает боль душевная, или радость – и через руки выплескивается в музыку.  А вот «Daylight Breath» вдохновлен музыкой Арво Пярта. Он – минималист-эстонец, и неожиданно как-то так меня вызвал на диалог. Названия не придумываются – просто в голове вдруг выскакивают слова, которые точно отвечают настроению музыки.

– Расскажите, пожалуйста, еще об одном проекте — «Ethnomirages», «Этномиражи»?

– Проект «Ethnomirages» опять же не совсем правильный, с точки зрения настоящего творчества. Это я в порядке здоровой самокритики говорю. Там исполнение на разных инструментах – в частности, на дудуке – это сэмпл: играет какой-то человек, а я всего лишь взял его музыку и на ее основе сделал свою композицию. Но сотрудничество музыкантов должно быть живым, реальным, а не чисто студийным. В данном случае это, так сказать, от бедности – ну не выпишу же я музыканта, куда мне…

– В музыке этого альбома, цитируем, «этно-техноритмы переплетаются с элементами индийской, арабской, кельтской, тувинской, армянской, турецкой и сербской музыкальных традиций». Каждая из этих музыкальных культур – уникальна. Как уловить точку их пересечения?

– Я это попытался объяснить в названии. «Этномиражи» — не погружение в культуру, а лишь намек на нее, калейдоскоп миражей, греза как ориентир. Иначе, если отнестись к этому всерьез, – каждая культура требует настолько серьезного погружения, что это занятие никому не по силам. Так что объединяющая идея проекта – названием и моя музыкой. А элементы – как миражи.

 

 

– Как вам кажется, существовал ли когда-то некий единый музыкальный праязык?

– В качестве общей традиции сразу же приходит в голову храмовая музыка. А второй корень – военная музыка.

– Есть сегодня какое-то общее единое музыкальное пространство, на котором могут встретиться представители разных жанров?

– Сейчас все можно объединить джазом. Джаз – то самое общемировое музыкальное пространство. Это драйв, витающий в воздухе. Скажем, Альперин со своим арт-трио объединяет все что угодно именно джазом, нанизывая на его ритмику, и разные музыкальные культуры прекрасно друг с другом уживаются…

 

То, что делает в музыке и в жизни Андрей Виноградов, тоже можно, наверное, назвать джазом – в глобальном смысле. Основная мелодическая линия многократно повторяется, неуловимо изменяясь, но сохраняя единый, базовый мотив. И вот этот базовый мотив – преданность выбранному делу и выбранному инструменту – вызывает самое искреннее уважение. Рожденная в нашей беседе ассоциация: колесная лира – колесо истории – колесо времен, — имеет продолжение. Один из оборотов колеса совершает лично Андрей Виноградов, бесхитростно, без претензий, без расчета – не давая уйти в небытие магии древнего инструмента.

 

«…Душа в заветной лире

Мой прах переживет и тленья убежит»

(А.С.Пушкин)

Леся Орлова, Дмитрий Филатов



Похожие Посты

Тэги

Добавить в

Оставить комментарий